Евгений Вишневский - Приезжайте к нам на Колыму! Записки бродячего повара: Книга первая

Здесь, на океанской стороне острова, в берег бьет размеренно и методично огромная приливная волна. Над водой лежит плотный туман, и совершенно невозможно понять, где кончается небо и начинается море. Кажется, что приливная волна обрушивается на нас прямо с небес. Напротив обогревателя стоит огромная плавбаза, контуры которой в тумане почти не видны, зато хорошо видны огни, и до нас отчетливо доносятся все звуки. К плавбазе то и дело подкатывают сейнеры, очертаний которых мы тоже не видим, а видим лишь их синие и красные огни, пробивающиеся сквозь полосы тумана.

...На этом, к сожалению, мои курильские заметки заканчиваются — полностью исписался полевой дневничок-пикетажка, а никакой другой бумаги у меня с собой тогда не было. И поскольку я обещал, что ничего не буду восстанавливать по памяти, заканчивается и мой курильский дневник, хотя мое путешествие отнюдь не закончилось тогда тем самым табельным для меня днем (днем моего рождения) — пятым августа. Много еще было тогда замечательных приключений, которые до сих пор удерживает моя память.

И удачная ловля крупной форели под большим водопадом на южной оконечности Итурупа, когда мы стояли внутри ослепительной радужной подковы (в солнечную погоду — постоянной), и рыбы, которых мы выдергивали из воды, загорались то зеленым, то желтым, то розовым светом, в зависимости от того, в какой слой радуги влетали.

И большое лежбище каланов, непрерывно плававших, нырявших, вращавших хвостами и своими веретенообразными телами, все время находившимися в движении, которое, казалось, было подчинено какому-то неизвестному нам, но необыкновенно гармоничному закону. Зверей, настолько обаятельных, что было непонятно, как у кого-то могла подниматься на них рука (а ведь их человек едва не истребил полностью).

И участие в грустных хлопотах, связанных с похоронами солдата-пограничника, погибшего на Касатке под колесами единственного в тех местах автомобиля на единственной, длиною триста метров дороге.

И перегрузка в жестокий шторм крупной кеты с МРСа на плавбазу, когда легкое суденышко взлетало на высоту двухэтажного дома с тем, чтобы через мгновение ухнуть вниз, а ты должен был за это самое мгновение схватить двумя руками тяжеленный ящик и успеть сунуть его в руки рыбаку, нависшему над тобой с плавбазы. Я до сих пор помню, какой мучительный ком тошноты стоял у меня в горле и как в жестоком ритме работы он постепенно таял, и минут через пятнадцать я вдруг поймал себя на том, что морская болезнь куда-то совершенно пропала, зато свинцовой тяжестью начали постепенно наливаться все мышцы.

И еще многое, многое другое.

Наш маленький отряд мне пришлось бросить задолго до окончания полевого сезона. Во-первых, у меня давным-давно закончились все отпуска (и очередной, и «без содержания», и просто опоздание, заранее оговоренное с начальством), а во-вторых, передо мною брезжила возможность поездки в Югославию на Международный фестиваль студенческих театров в составе советской делегации.

На фестиваль я, правда, не попал, потому что опоздал (двое суток ожидания парохода, да сутки хода от Итурупа до Корсакова, да почти двое суток от Южно-Сахалинска до Новосибирска), но зато в тот самый день, когда я приехал, мне принесли телеграмму о том, что у меня родился мой первый сын — Петька, который шестнадцать лет спустя был со мной в поле, в тундре Северного Таймыра, на восточном берегу залива Нестора Кулика, великого озера Таймыр, в том самом месте его, откуда вытекает величественная Нижняя Таймыра.

И там он, Петька, встретил свое совершеннолетие. Было это третьего сентября.

1964 год

Колыма

13 июня

Вообще говоря, колымский дневник мне следовало бы начать не с сегодняшнего дня, а тремя-четырьмя днями позже: нынешний день и три последующих мы пробыли еще дома. Но поскольку именно на сегодня был твердо назначен наш вылет (однако человек предполагает, а обстоятельства располагают им), я и решил именно с этого дня начать свой дневник.

Итак, сегодня мы должны были отправиться в Якутск, но не успели управиться с хозяйственными делами в институте (и, похоже, понадобится нам на них еще не менее двух дней). Вчера до глубокой ночи ребята упаковывали в тюки наше снаряжение, а я ездил в Ельцовку покупать на весь полевой сезон для отряда картошку.

Нынче наша главная задача — сдать багаж до Якутска.

И вот весь наш отряд сидит на тюках в кузове грузовика, который едет в аэропорт Толмачево. Наш начальник, геолог Саня, с сыном и младшим братом Колькой (Колька тоже поедет с нами в поле) выйдут в Елыдовке.

Они везут в ветеринарную амбулаторию милую рыжую дворняжку Басю — ей там сделают два укола, от чумы и от бешенства, и тогда позволят нам взять ее с собой. Саня рассказывает:

— Молодая она еще, всего семь месяцев... Нам ее зимой под дверь подбросили слепым кутенком. У нас под дверью вот такая щелочка, сантиметра полтора, так она все в нее влезть норовила: лапами гребет, пищит, словно грудной младенец. У нас тогда теща жила, так с ней прямо истерика случилась — ребенка подбросили! И, главное, все это посреди ночи. Я вышел, смотрю: не ребенок — щенок... Долго из соски научиться пить не могла: вся молоком обольется, а в рот — ни капли. Потом ничего, приспособилась. Мы ей в матери старую лисью шапку отдали, она в нее носом уткнется, пыхтит — довольна! А до чего чистоплотная была, с самого, можно сказать, младенчества — просто на удивление. Я сперва думал про нее: лайка — и уши вроде бы стоят, и хвост крючком, а подросла, вон вам, пожалуйста — лапы кривые, одно ухо, правда, стоит, зато другое валяется. Я сперва ее хотел Бастыном назвать, был у меня такой замечательный пес, когда я на Селенняхе[9] работал — той же масти и лучших лаячьих кровей... А тут на днях сын выяснил, что, во-первых, это — сучка, а во-вторых, никакая не лайка, а самая обыкновенная дворняга, вот я и решил назвать ее Басей. С нами поедет... А чего, пускай, без собаки в поле скучно, да и от зверя сторожить будет. Конечно, медведя она на задницу не посадит и сохатого под выстрел не поставит, но хоть забрешет — и то спасибо. В прошлом году у нас на Верхоянье вокруг лагеря три дня медведь шатался — все перенюхал и возле самой палатки вот такую кучу навалил. А Бася уж, поди, такого безобразия не позволит. Не позволишь, Бася?

— Да, — вступил в разговор Юра, — без собаки в тайге делать нечего. Я вот в позапрошлом году в одном отряде работал на севере Красноярского края, так у нас на восемнадцать человек шестнадцать собак было. В вертолет садимся — базар, не поймешь, кого больше, людей или собак. Хлопот с собакой, конечно, много, но зато собака кормит: из маршрута, бывало, идешь — четыре, пять голов в рюкзаке. А попробуй-ка без собаки в тайге птицу добыть. И стреляли мы каждый только из-под своей собаки. Как-то раз иду я со своим Рексом, смотрю: недалеко от лагеря другой наш рабочий, Колька, со своей Мартой. И вдруг видим мы оба: на листвяшке две копалухи[10] сидят, ну Рекс с Мартой давай их вдвоем облаивать. Вдруг одна копалуха: «ко-ко-ко» — сейчас поднимется и улетит. Я из своей малопульки прицелился, шлеп — готова, так Колька мне чуть не в морду: «Зачем из-под моей собаки птицу бьешь?!»