Папирус. Изобретение книг в Древнем мире - Ирене Вальехо

находилась на углу улицы Бальтасара Грасиана. Ноябрьской ночью 1976 года там прогремел взрыв. Стальные конструкции дверей и витрин разлетелись на куски и, превратившись в картечь, ударили по всей округе. На каменных бордюрах ближайшей площади остались следы. Это был пятый теракт за последние несколько месяцев. Виновных не нашли. Хозяин, Хосе Алькрудо, заявил в прессе: «Я просто продаю книги. И потому думаю, что нападают не лично на меня – хотя страдаю я, – а на культуру. И если не будут приняты срочные меры, нам придется закрыться, потому что от бомб не укроешься».

«Портик» выстоял. Годы спустя я играла сама с собой в прятки в его книжных лабиринтах и слушала неизвестного мне тогда Чарли Паркера, а мой папа, засучив рукава, практиковал свое литературное золотоискательство или вел долгие непонятные диалоги с Хосе Алькрудо. Я слушала эти медленные, текучие, странные беседы, и мне казалось, что взрослые только затем и живут на свете, чтобы разговаривать.

Книжные лавки всегда подвергались нападениям. Подвергаются и сейчас. Их хозяева иногда определяют себя как «врачей без халатов», но в некоторые времена им бы впору носить на работе бронежилеты. Когда в 1988 году Салман Рушди опубликовал сатирический роман «Сатанинские стихи», волна цензуры и насилия захлестнула весь мир. Началось с того, что один индийский министр назвал книгу кощунственной. Через неделю тысячи ксерокопий с самыми оскорбительными, по мнению мусульман, фрагментами уже попали в разные центры изучения ислама. В январе 1989 года телевизионные репортажи показывали, как мусульмане жгут экземпляры романа – подобные новости приходили со всего света. Вскоре Рушди, жившему в Лондоне, стали угрожать убийством. Разъяренная толпа пыталась штурмовать американский Информационный центр в Исламабаде, скандируя: «Рушди, ты покойник!» Пять человек погибли в перестрелке. В феврале аятолла Хомейни решил разом покончить с непотребной книжкой и издал фетву, в которой призвал как можно скорее казнить автора, а также всех причастных к изданию и распространению «Сатанинских стихов». В книжном магазине в Беркли прогремел взрыв; в Лондоне и Австралии несколько учреждений пострадали от зажигательных бомб. Переводчик романа на японский, Хитоши Игараши, был убит. На Этторе Каприоло, переводчика на итальянский, напали с ножом; в норвежского издателя Вильяма Нюгора стреляли в собственном доме. Многие книжные магазины были полностью разорены и разрушены. Во время очередной демонстрации погибло тридцать семь человек. Издательство Penguin никогда не рассматривало возможность отозвать тираж, даже если бы всем сотрудникам пришлось носить бронежилеты. Рушди одиннадцать лет вынужден был скрываться. В 1997 году награда за его голову составляла два миллиона долларов.

За несколько дней до поступления «Сатанинских стихов» в продажу, во время рекламной кампании, индийский журналист отозвал Рушди в сторону и спросил: «А вы понимаете, что будет твориться, когда книга выйдет?» И тот уверенно ответил: «Нелепо думать, что какая-то книга может вызвать погромы. Какое же странное видение мира надо иметь, чтобы протестовать против книги!»

На самом деле, оборачиваясь на всемирную историю уничтожения книг, мы понимаем, что куда более странным и редким – как оазис, дивный рай, Шангри-Ла, лес Лотлориэн – кажется другое видение мира: принятие свободы слова. Писаное слово жестоко преследовалось на протяжении веков, и периоды мира, когда в книжные лавки заходят только спокойные покупатели, которые не размахивают флагами, не тычут укоряющими перстами, не бьют витрин, не устраивают поджогов, не тешатся старинной забавой, состоящей в запрете всего и вся, случаются гораздо реже, чем периоды войны.

20

Хаос книжных лавок подобен хаосу воспоминаний. Их коридоры, полки, пороги хранят коллективную память и память отдельных людей. Там встречаются жизнеописания, свидетельства и целые стеллажи романов, в которых авторы обнажают истину множества жизней. Толстые корешки исторических трудов, словно верблюды в медленном караване, ведут нас в прошлое. Исследования и сны, мифы и хроники дремлют в общем полумраке. Всегда есть надежда на случайную встречу, случайное спасение из небытия.

Неслучайно в романе Винфрида Зебальда «Аустерлиц» подавленные воспоминания детства возвращаются к главному герою именно в книжном магазине. У Жака Аустерлица, воспитанного в маленькой уэльской деревушке пожилыми приемными родителями, не открывавшими сыну его истинного происхождения, всегда лежала на сердце необъяснимая печаль. Как лунатик, которому страшно пробудиться, он годами отгораживался от любых знаний, связанных с трагедией вырванной главы своей жизни. Не читал газет, слушал радио только в определенные часы, соблюдал безупречный карантин, позволявший оставаться вне собственной истории. Но эта попытка уберечься от памяти аукалась галлюцинациями и ночными кошмарами, а потом и вовсе вылилась в нервный срыв. Весенним лондонским днем, бродя в тоске по городу, он заглянул в книжный неподалеку от Британского музея. Владелица, сидевшая немного боком за столом, заваленным бумагами и книгами, звалась мифологическим именем Пенелопа Писфул. Сам того не зная, упрямый скиталец нашел путь обратно на Итаку.

В магазине царило спокойствие. Пенелопа иногда вскидывала голову, улыбалась Жаку и устремляла взгляд на улицу, погрузившись в свои мысли. Из старого радиоприемника сбивчиво, но мягко звучали голоса. Жак невольно прислушался. Постепенно он окаменел, жадно ловя каждый слог. Две женщины вспоминали, как в 1939 году их, девочек, переправили из Центральной Европы в Англию, чтобы спасти от нацистского преследования. Аустерлиц с ужасом осознал, что отрывочные воспоминания этих женщин принадлежат и ему тоже. Внезапно он увидел серую воду в порту, канаты, якорные цепи, нос высокого, словно дом, корабля, чаек, истошно вопивших над головой. Шлюзы памяти отворились навсегда, хлынул поток горьких воспоминаний. Он еврей, беженец. Его раннее детство прошло в Праге. В четыре года его навсегда разлучили с настоящей семьей. Всю оставшуюся жизнь ему предстоит провести в поисках – почти наверняка тщетных – утраченного.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает Пенелопа, встревоженная его остолбенелым видом.

Аустерлиц наконец понимает, почему всегда и везде он чувствовал себя случайным прохожим без цели и назначения, одиноким и потерянным.

После этого утра в книжном магазине мы пускаемся вслед за персонажем в горький путь по европейским городам. Он едет вновь обрести отнятое у него «я». Следует череда озарений. Жаку удается вспомнить облик матери, актрисы варьете, погибшей в концлагере Терезиенштадт. В Праге он встречается со старинной подругой родителей. Видит старые фотоснимки. В замедленном темпе просматривает документальный фильм, снятый нацистской пропагандой, надеясь выхватить лицо, которое отзовется в памяти. Ходит по местам, где слышны голоса прошлого: библиотекам, музеям, информационным центрам, книжным магазинам. Весь роман, по сути, – похвала этим территориям борьбы с забвением.

В творчестве Зебальда обычно нельзя высчитать долю художественного вымысла и документального свидетельства. Кажется, его персонажи обитают на границе двух реальностей. Мы не знаем, кем является печальный Аустерлиц – действительно жившим человеком или символом, но мы шагаем бок о бок с ним, завороженные его страшной историей. Так или