Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

— Будет очень больно?

— Да нет, не бойтесь, — ответил Марат с фальшивой улыбкой, показавшейся больному ласковой, а Бальзамо — иронической.

Марат, увидев, что Бальзамо его понял, подошел и вполголоса проговорил:

— Операция страшная: кость вся в трещинах, это невыносимо больно. Он умрет, но не от воспаления, а от боли, вот что будет стоить этому человеку его душа.

— Зачем же вы тогда оперируете, а не дадите ему спокойно умереть?

— Потому что долг врача — пытаться лечить, даже если исцеление кажется ему невозможным.

— Говорите, ему будет больно?

— Невыносимо.

— И виновата в этом душа?

— Виновата душа, которая питает слишком сильную любовь к телу.

— Тогда почему бы не сделать операцию на его душе? Ее спокойствие, быть может, принесет телу исцеление.

— А я именно это и сделал, — ответил Марат, пока больного продолжали связывать.

— Вы подготовили его душу?

— Да.

— Каким образом?

— Как обычно, с помощью слов. Я обратился к душе, уму, чувствительности — к тому, что позволило греческому философу сказать: «Боль, ты не есть зло», и выбрал приличествующие случаю слова. Я сказал ему: «Страдать вы не будете». Теперь главное, чтобы не страдала душа, а это уж ее дело. Вот единственное лекарство, которое имеется в нашем распоряжении, когда речь идет о душе, — ложь! Зачем только дана в придачу к телу эта чертова душа? Когда я только что отрезал голову, тело молчало. А ведь операция была серьезная. Но вот подите ж! Никаких движений, никакой чувствительности — душа отлетела, как выражается ваш брат спиритуалист. Поэтому-то голова, которую я отрезал, не произнесла ни слова, поэтому-то обезглавленное мною тело не оказало сопротивления, а вот тело, в котором еще обитает душа — недолго ей там оставаться, это верно, но теперь-то она еще там, — через минуту будет испускать пронзительные крики. Заткните получше уши, мастер.

Заткните, вы ведь так чувствительны к этой связи души и тела, которая будет опровергать вашу теорию до тех пор, пока теории вашей не удастся наконец разобщить тело и душу.

— Вы полагаете, что люди никогда этому не научатся?

— Попытайтесь, — предложил Марат, — вот вам удобный случай.

— Действительно, вы правы, случай удобный, поэтому я попытаюсь, — ответил Бальзамо.

— Попытайтесь, попытайтесь.

— И попытаюсь.

— Каким же образом?

— Я не хочу, чтобы этот молодой человек страдал, он внушает мне участие.

— Вы, конечно, мастер, но вы не Бог-отец и не Бог-сын, и избавить парня от страданий вам не удастся.

— А если он не будет испытывать боли, то сможет поправиться, как вы полагаете?

— Это возможно, однако не наверняка.

Бальзамо окинул Марата взглядом, полным неуловимого превосходства и, встав подле больного, взглянул в его глаза, растерянные и уже затуманенные предчувствием грядущего ужаса.

— Спите, — приказал Бальзамо не только голосом, но и взглядом, силою воли, всем жаром своего сердца, всеми флюидами тела.

В эту минуту главный хирург начал ощупывать бедро больного, показывая ученикам, насколько сильно развилось воспаление.

Услышав приказ Бальзамо, молодой человек приподнялся было немного на постели, затем вздрогнул в руках у помощника, голова его упала на грудь, глаза закрылись.

— Ему дурно, — заметил Марат.

— Нет, сударь.

— Но разве вы не видите, что он потерял сознание?

— Нет, он спит.

— Как это спит?

— Просто спит.

Все присутствующие повернулись к странному врачу, видимо, принимая его за сумасшедшего.

На губах у Марата заиграла недоверчивая улыбка.

— Скажите, при потере сознания люди обычно разговаривают? — осведомился Бальзамо.

— Нет.

— Ну так задайте ему вопрос, он ответит.

— Эй, молодой человек! — крикнул Марат.

— Кричать вовсе не обязательно, — заметил Бальзамо, — говорите обычным голосом.

— Скажите, что с вами?

— Мне приказали спать, и я сплю, — ответил пациент.

Голос его был совершенно спокоен — никакого сравнения с тем, как он звучал несколько мгновений назад.

Ассистенты переглянулись.

— А теперь отвяжите его, — велел Бальзамо.

— Это невозможно, — возразил главный хирург, — одно движение и операция пойдет насмарку.

— Он не шелохнется.

— А кто мне поручится в этом?

— Я, а потом он сам. Да вы спросите у него.

— Можно ли вас развязать, друг мой?

— Можно.

— И вы обещаете не шевелиться?

— Обещаю, если вы мне это прикажете.

— Приказываю.

— Ей-богу, сударь, — проговорил главный хирург, — вы говорите с такой уверенностью, что меня так и подмывает попробовать.

— Не бойтесь, попробуйте.

— Отвяжите его, — распорядился хирург.

Помощники выполнили приказ. Бальзамо подошел к изголовью кровати.

— Начиная с этой минуты не двигайтесь, пока я вам не позволю.

После этих слов молодого человека охватило такое оцепенение, что с ним не сравнилась бы и каменная статуя на надгробье.

— Теперь можете приступать, — сказал Бальзамо, — больной вполне готов.

Хирург взял скальпель, но в последнюю секунду заколебался.

— Режьте, сударь, говорю вам, режьте, — с вдохновенным видом пророка промолвил Бальзамо.

Хирург, оказавшийся в его власти, также как Марат, больной и все остальные, приблизил сталь к плоти.

Плоть заскрипела, но больной даже не охнул, не шевельнулся.

— Из каких вы краев, друг мой? — полюбопытствовал Бальзамо.

— Из Бретани, сударь, — ответил пациент и улыбнулся.

— Вы любите свою родину?

— Ах, сударь, там у нас так хорошо!

Тем временем хирург начал делать кольцеобразный надрез, посредством которого при ампутации обнажают кость.

— Вы давно уехали из родных мест? — продолжал расспрашивать Бальзамо.

— Когда мне было десять лет, сударь.

Хирург закончил надрез и приблизил к кости пилу.

— Друг мой, — попросил Бальзамо, — напойте ту песенку, что поют батские солевары, возвращаясь вечером с работы. Я помню лишь первую строчку:

В солеварне белой соли…

Пила вгрызлась в кость.

Однако больной улыбнулся и, повинуясь просьбе Бальзамо, запел — мелодично, медленно, восторженно, словно влюбленный или поэт:

В солеварне белой соли,Облакам над головой,Ветерку на вольной воле,И гречихе полевой,

И моей хозяйке милой,И детишкам у дверей,И фиалкам над могилойДоброй матушки моей —

Поклонюсь я низко, низко,Я домой вернулся вновь.Кончен труд, веселье близко,Ты со мной, моя любовь!

Когда нога упала на постель, больной все еще пел.