Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Он вскрикнул и уже в самом деле потерял сознание.

— А теперь, — невозмутимо предложил Марату Бальзамо, — спросите его о чем-нибудь и увидите, станет ли он отвечать.

Затем он отвел хирурга в угол операционной; служители понесли оперированного на его койку.

— Сударь, — обратился к хирургу Бальзамо, — вы слышали, что сказал ваш несчастный пациент?

— Да, сударь, он сказал, что выздоровеет.

— Не только. Он еще сказал, что Господь, сжалится над ним и пошлет пропитание его жене и детям.

— И что же?

— Так вот, сударь, и в этом, как и в остальном, он сказал правду. Возьмите на себя посредничество в деле милосердия между Богом и вашим несчастным пациентом. Этот алмаз стоит самое малое двадцать тысяч ливров. Когда вы сочтете, что ваш пациент выздоровел, продайте алмаз и вручите ему деньги. А поскольку душа оказывает, как совершенно справедливо заметил ваш ученик господин Марат, большое влияние на тело, сообщите Авару, как только он придет в себя, что будущее его и его детей обеспечено.

— Сударь, а если он не выздоровеет? — спросил хирург, не решаясь принять кольцо, которое ему протягивал Бальзамо.

— Выздоровеет.

— И потом, мне нужно дать вам расписку.

— Сударь!..

— Только при таком условии я возьму столь дорогую вещь.

— Как вам угодно, сударь.

— Прошу прощения, ваше имя?

— Граф Феникс.

Хирург удалился в соседнюю комнату, а к Бальзамо подошел Марат, подавленный, растерянный, но все еще не смирившийся с очевидностью.

Минут через пять хирург вернулся и подал Бальзамо лист бумаги.

Это была расписка, составленная в следующих выражениях:

«Мною получен от графа Феникса алмаз, цену за который граф Феникс определил в двадцать тысяч ливров, с тем, чтобы я вручил эту сумму человеку по имени Авар в день его выхода из Отель-Дьё.

Сентября 15 дня 1771.

Гильотен. Д. М.»[62]

Бальзамо поклонился врачу, принял расписку и удалился в сопровождении Марата.

— Вы забыли голову, — заметил Бальзамо, расценивший рассеянность молодого хирурга как свою победу.

— Ах, и вправду! — воскликнул Марат и подхватил свою зловещую ношу.

Выйдя из больницы, оба молча пошли стремительным шагом и, добравшись до улицы Кордельеров, поднялись по мрачной лестнице в мансарду.

У комнаты привратницы — если конура, в которой та обитала, заслуживала имени комнаты — Марат, не забывший о пропаже часов, задержался и кликнул Гриветту.

Мальчишка лет семи-восьми, тощий, чахлый и малорослый, визгливым голоском сообщил:

— Мать вышла и велела отдать вам, когда вы вернетесь, это письмо.

— Э, нет, малыш, скажи ей, пускай принесет его сама, — ответил Марат.

— Хорошо, сударь.

Марат и Бальзамо продолжили свой путь.

— Итак, мастер, я вижу, вы являетесь обладателем весьма важных тайн, — проговорил Марат, указав гостю на стул, а сам опускаясь на табуретку.

— Это оттого, — отвечал Бальзамо, — что я, быть может, больше, чем другие, посвящен в тайны природы и Бога.

— Вот! — воскликнул Марат. — Наука доказывает всемогущество, и потому каждый должен гордиться, что он человек!

— Совершенно верно, но вам бы следовало добавить: и врач.

— И здесь я тоже горжусь вами, мастер, — согласился Марат.

— Но тем не менее, — с улыбкой заметил Бальзамо, — я всего лишь ничтожный врачеватель душ.

— Зачем вы так говорите, сударь? Разве вы не остановили кровь материальными средствами?

— А я-то думал, самым прекрасным моим целительным актом было то, что я избавил человека от страданий. Правда, вы убеждали меня, что он безумен.

— Несомненно, на какое-то время он утратил рассудок.

— А что вы называете безумием? Временную разлуку души с телом?

— Или разума, — ответил Марат.

— Не будем спорить на этот счет. Слово «душа» служит мне для определения того, что я искал. Когда предмет найден, мне безразлично, как его называть.

— А вот тут-то, сударь, мы и расходимся во мнениях. Вы утверждаете, будто нашли предмет и теперь ищете только слово, я же считаю, что вы одновременно ищете и предмет, и слово.

— Мы еще к этому вернемся. Так вы говорите, что безумие — это временная отлучка разума?

— Безусловно.

— Непроизвольная, не так ли?

— Да… Я видел в Бисетре одного сумасшедшего, который грыз решетку и кричал: «Повар, фазаны мягкие, но плохо прожарены!»

— Но вы согласны с тем, что безумие находит на разум, подобно туче, а когда туча уходит, разум вновь обретает прежнюю ясность?

— Этого почти никогда не случается.

— Однако же вы видели, что после сна безумия к нашему пациенту вернулся рассудок.

— Да, видел, но ничего не понял в увиденном. Это особый случай, одна из тех странностей, которые у древних евреев назывались чудом.

— Нет, сударь, — отвечал Бальзамо, — это всего лишь отлучка души от тела, разобщенность материи и духа: инертной материи, праха, который вернется во прах, и души, божественной искры, помещенной на миг в этом потайном фонаре, именуемом телом, — души, дщери небес, которая по смерти тела вернется на небо.

— Так что же, вы на время извлекли душу из тела?

— Да, сударь, я приказал ей покинуть ее жалкую обитель, извлек ее из пучины страданий, где ее удерживает скорбь, дабы она смогла странствовать в свободных, чистых сферах. Что же при этом осталось хирургу? То же, что осталось вашему скальпелю, когда вы отрезали у покойницы вот эту голову, — бесчувственное тело, материя, глина.

— Чьим же именем вы так распоряжались этой душой?

— Именем того, кто единым дыханием сотворил все души — души миров и людские души, — именем Бога.

— Следовательно, — допытывался Марат, — вы отрицаете свободу воли?

— Да разве я не доказываю вам сейчас совершенно противоположное? — удивился Бальзамо. — Я демонстрирую вам, с одной стороны, свободную волю, с другой, разъединение души и тела. Вот перед вами умирающий, обреченный всевозможным страданиям; у этого человека стоическая душа, он идет на операцию, настаивает на ней, переносит ее, но он страдает. Это и есть свобода воли. Но вот около умирающего появляюсь я, посланец Бога, пророк, апостол, и, сжалившись над этим человеком, моим ближним, я властью, данной мне от Господа, вызываю душу из страждущего тела, и это безвольное, ослепшее, бесчувственное тело становится зримо душе, которая благоговейно и сострадательно созерцает его с высоты своей чистейшей сферы. Вспомните, когда Авар говорил о себе, он выражался так: «Бедный Авар». Он не говорил «я». Это потому, что душа уже не была связана с телом и пребывала на полпути к небу.