Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 2

Ключ торчал в дверях, поэтому Бальзамо вошел без стука и застиг Марата за этим занятием.

Завидя мастера, Марат залился краской намного сильнее, чем это приличествует истинному стоику.

— Вот видите, сударь, — проговорил он, украдкой отшвырнув за занавеску предательскую тряпку, — я помогаю этой славной женщине по хозяйству. Работа эта если и не совсем плебейская, то уж во всяком случае не для знатных господ.

— Это работа для человека бедного и опрятного, — холодно отозвался Бальзамо, — вот и все. Вы скоро освободитесь, сударь? Сами знаете, у меня каждая минута на счету.

— Сейчас, сударь, только надену кафтан… Тетушка Гриветта, кафтан… Это моя привратница, сударь, она же прислуга, кухарка и экономка. Я плачу ей один экю в месяц.

— Одобряю экономность, — изрек Бальзамо. — Это богатство бедных и мудрость богатых.

— Шляпу и трость, — приказал Марат.

— Протяните руку, — посоветовал Бальзамо, — вот ваша шляпа, а стоящая подле нее трость тоже, видимо, принадлежит вам.

— Прошу прощения, сударь, я совсем смешался.

— Так вы готовы?

— Да, сударь. Мои часы, тетушка Гриветта.

Тетушка Гриветта озиралась по сторонам, но ничего не говорила.

— В анатомическом театре и больнице часы вам не понадобятся, сударь, а искать их, должно быть, долго, и мы задержимся.

— Но я очень дорожу своими часами, сударь; они превосходны и куплены мною на сбереженные деньги.

— В ваше отсутствие тетушка Гриветта их поищет, — с улыбкой ответил Бальзамо, — и если будет искать как следует, то к вашему возвращению найдет.

— Ну, конечно, они найдутся, — подтвердила тетушка Гриветта, — если только вы, сударь, не оставили их где-нибудь. Здесь ничего не пропадает.

— Вот видите, — подхватил Бальзамо. — Идемте, сударь, идемте.

Марат не осмелился настаивать и, ворча, двинулся следом за Бальзамо.

В дверях мастер поинтересовался:

— Куда сначала?

— Если можно, мастер, в анатомический театр. У меня есть на примете один случай: нынче ночью должна была наступить смерть в результате острого менингита; мне нужно исследовать мозг, и я боюсь, как бы коллеги его у меня не перехватили.

— В таком случае пойдемте в анатомический театр, господин Марат.

— Тем более что это отсюда в двух шагах, а в следующем здании помещается больница, поэтому нам нужно будет лишь зайти и выйти. Вы можете подождать меня у двери.

— Напротив, я хочу пойти с вами — вы скажете мне ваше мнение об этом случае.

— О течении болезни, сударь?

— Нет, о самом трупе.

— Эй, сударь, берегитесь, — с улыбкой отозвался Марат, — тут я могу одержать над вами верх, так как в этой отрасли довольно силен и, как утверждают, недурной анатом.

— Гордыня, гордыня, опять гордыня, — прошептал Бальзамо.

— Что вы сказали? — осведомился Марат.

— Я сказал: посмотрим, сударь, — ответил Бальзамо. — Выходите же.

Марат свернул в тесный проулок, который вел к анатомическому театру, расположенному в конце улицы Отфей.

Бальзамо уверенно шел за ним следом, пока в длинном, узком зале они не увидели на мраморном столе два трупа — мужской и женский.

Женщина была молода, мужчина — стар и плешив; оба тела были до подбородка укрыты дрянным саваном.

На ледяной постели лежали бок о бок двое: в этом мире они, возможно, никогда не виделись, и души их, странствующие в вечности, были бы, наверное, весьма удивлены тем, в какое соседство попали их смертные оболочки.

Марат одним движением откинул грубую тряпку, прикрывавшую двух несчастных, которых смерть сделала равными перед скальпелем хирурга.

Трупы были обнажены.

— Вас не отталкивает зрелище мертвых тел? — с обычной бравадой осведомился Марат.

— Оно меня печалит, — ответил Бальзамо.

— Это оттого, что у вас нет привычки, — пояснил Марат. — А я вижу эту картину каждый день и уже не испытываю ни печали, ни отвращения. Жизнь у нас, практикующих врачей, проходит рядом с мертвыми, но это нисколько не мешает ее обычному течению.

— Такова печальная привилегия вашей профессии, сударь.

— И потом, — продолжал Марат, — с какой стати мне печалиться или испытывать отвращение? От печали меня спасают размышления, от отвращения — привычка.

— Объясните, что вы имеете в виду, — попросил Бальзамо, — я что-то плохо вас понял. Сначала о размышлениях.

— А чего мне бояться? Почему меня должно пугать неподвижное тело, статуя, которая сделана не из камня — мрамора или гранита, а из плоти?

— То есть, по-вашему, труп есть труп, и только?

— И только.

— Вы уверены, что в нем ничего нет?

— Совершенно ничего.

— А в живом человеке?

— В нем есть движение, — надменно ответил Марат.

— А душа? Вы ничего не сказали о душе, сударь.

— Я ни разу не встречал ее в телах, которые кромсал скальпелем.

— Это потому, что вы кромсали лишь трупы.

— Отнюдь нет, сударь, я часто оперирую живых людей.

— И никакой разницы между ними и трупами вы не обнаружили?

— Да нет, я обнаружил, что живые испытывают боль. Это вы и называете душой?

— Стало быть, вы в нее не верите?

— Во что?

— В душу.

— Верю, потому что, если я захочу, могу называть ею способность человека двигаться.

— Вот это прекрасно: вы верите в существование души, и я рад этому; это все, что мне требовалось.

— Минутку, мастер, давайте условимся и не будем преувеличивать, — со своей змеиной улыбкой возразил Марат. — Ведь мы, врачи-практики, отчасти материалисты.

— Эти трупы давно остыли, — задумчиво перебил Бальзамо, — а женщина была хороша собой.

— О, да!

— В этом красивом теле была, по всей вероятности, прекрасная душа.

— Как раз нет, в этом заключалась ошибка ее создателя. Сверху мило, внутри гнило. Это тело, мастер, принадлежало мошеннице, которая была выпущена из тюрьмы Сен-Лазар[58] и вскоре умерла от воспаления мозга в Отель-Дьё[59]. У нее длинная и весьма позорная история. Если вы назовете душою то, что побуждало к действиям эту особу, вы нанесете обиду нашим душам, которые, по-вашему, должны состоять из того же вещества, коль скоро ниспосланы оттуда же, что и душа покойницы.

— Эту душу нужно было лечить, — проговорил Бальзамо, — но она погибла из-за отсутствия единственного нужного ей лекаря — врачевателя душ.

— Увы, мастер, вот еще одна из ваших теорий. На свете есть только врачеватели тел, — с горьким смехом ответил Марат. — Погодите, мастер, с ваших губ вот-вот сорвется слово, часто встречающееся в комедиях Мольера, поэтому-то вы и улыбаетесь.