Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

class="p1">– А ты их помнишь? – удивленно переспросил ван Ладинга.

– Сначала спутала с тем местом из «Неистового Роланда», где Марфиза, переодетая странствующим рыцарем, сражается со своим братом Руджьером…

– Я поражен. Похоже, ты была блестящей ученицей.

– Ну, и там и там выясняется, что человек, которого все считали мужчиной, на самом деле женщина, – сквозь смех выдавила Мириам. – Тоже, скажете, счастливое совпадение? Начала читать из «Роланда» и тут же вспомнила: «Но вот настал тот неизбежный час…» Я, правда, знаю наизусть только самое начало, но доктор прочел мне эту песнь полностью.

Ада, вцепившись в руль, удивленно скосила глаза на сидящего рядом дядю Тана: за долгие годы она не раз слышала, как он декламирует разнообразные стихи, но только не те, где говорится о смерти воительницы, в честь которой назвали его сестру. Дядя молчал, на его лице играла лукавая улыбка.

Приехав в Донору, Ада высадила гостей у виллы Сперанцы Арресты и повернула к дому. Армеллина, вне себя от беспокойства, уже ждала их у ворот.

– Вы опоздали! – возмущенно воскликнула она. – К этому часу Танкреди уже должен был поужинать и лечь в постель.

– Никакого ужина, – заявил доктор, выбираясь из машины. – У меня до сих пор тяжесть в желудке. Не могла бы ты заварить мне ромашки? Боюсь, кабана мне без нее не переварить.

– Ты ел кабанину? И ты, Адита, ему позволила? Вот уж не знаю, кто из вас безответственнее, – заворчала экономка. – Может, мне позвонить доктору Креспи?

– Даже и не думай. Хорошенько высплюсь в собственной постели, и все как рукой снимет, – отмахнулся дядя Тан.

Ада прошла на кухню. Пока экономка помогала доктору готовиться ко сну, она согрела стоявший на плите минестроне и уселась есть в одиночестве, даже не постелив скатерть. Потом поставила кипятиться воду для ромашки и, пока ждала, вымыла за собой посуду. Она с раннего детства запомнила эти простые действия и теперь, в конце долгого, утомительного, но очень приятного дня, проведенного в хорошей компании, выполняла их автоматически, бездумно.

От горячего супа внутри разлилось тепло. Ромашка в большой бело-голубой фарфоровой чашке наконец заварилась, и Ада понесла ее наверх. Доктор в полосатой шелковой пижаме полусидел в постели, откинувшись на высокие подушки, седые волосы – влажные и аккуратно расчесанные, как у мальчишки в первый школьный день. В углу Армеллина приводила в порядок одежду: как раз в этот момент она чистила щеткой пиджак, уже висевший на вешалке.

Ада поставила чашку на комод.

– Еще слишком горячая, – сказала она. – Подожди минутку, а то обожжешься.

– А ты пока посиди здесь, хочу тебе кое-что сказать.

– Не наговорился за день? – усмехнулась Ада. – Мало тебе было послеобеденной болтовни с Мириам? Как у тебя еще язык-то ворочается?

– Мириам – молодец, но незачем ревновать, все знают, что моя любимица – ты.

Ада взяла его руку и поднесла к губам:

– Не будь таким сентиментальным, дядя.

– Не буду. Но хочу тебе сказать: я рад, что у вас с Джулиано все хорошо. Всегда считал, что главное в отношениях – доверие. Будешь звонить сегодня, поцелуй его от меня.

«Он ни о чем не подозревает, – подумала Ада. – А я его обманываю, и чем дальше, тем труднее будет признаться».

– Слушай, Ада, пообещай мне одну вещь, – продолжал старик. – Что бы ты обо мне ни услышала, помни, как сильно я тебя любил.

– О чем ты? Что за вздор? Что такого мне могут о тебе рассказать? Да любому, кто против тебя хоть слово скажет, я тут же нос расквашу! Ты же знаешь, какой у меня сильный удар, сам меня тренировал. – Она тихонько рассмеялась, чтобы скрыть эмоции, протянула руку, словно предлагая дяде пощупать бицепс, как делала в детстве, когда он в шутку учил ее боксировать, и подумала: «Это от проблем с желудком он вдруг стал таким сентиментальным? Или это старость, прихода которой я не заметила?»

– Адита, ты помнишь те строфы из «Освобожденного Иерусалима», которые я хотел услышать от Мириам?

– Конечно, дядя Тан. У меня прекрасная память, ты разве не помнишь? Вся в Бертранов, как говорила бабушка Ада.

– Тогда почитай мне.

Ада глубоко вздохнула. Ее взгляд упал на фотографию на стене, и дядина сестра-близнец снова загадочно улыбнулась, напомнив, что в школьной хрестоматии этот отрывок был озаглавлен «Смерть Клоринды».

– Давай не будем, дядя. Не сегодня.

– Тогда я прочту, а ты послушай. И ты тоже, Армеллина.

Он сел в кровати, обхватил обеими руками чашку, словно пытаясь согреться, и, глядя на увеличенную фотографию сестры, медленно продекламировал:

Но вот настал тот неизбежный час,

Когда Клоринды жизнь должна пресечься:

Танкред ей в грудь прекрасную наносит

Удар мечом; железо входит в тело

И кровью упивается, и вся

В крови ее наружная одежда.

– Хватит, старый дуралей! – перебила возникшая в изголовье, словно древняя фурия, Армеллина. Она выхватила чашку у него из рук, поднесла к его рту и властно скомандовала: – Пей молча!

Потом повернулась к Аде:

– Пожелай-ка ему спокойной ночи и ложись спать. Неудачный сегодня денек. Лучше бы Танкреди сидел дома и не ездил ни в какое Ордале.

Часть седьмая

Тот неизбежный час

(пейзаж с руинами и преломившейся колонной)

1

Ада задремала, едва забравшись в постель, и совершенно точно видела сон, хотя наутро не смогла вспомнить ни единой детали.

Все происходило в Греции, у реки, вдоль которой тянулись заросли олеандров, – похоже, одного из ручейков Аркадии, славящихся своим песчаным дном и прозрачной водой, но только во сне он был широким и бурным. На берегу сидели, болтая в воде босыми ногами, четыре девчушки в возрасте от пяти до девяти лет, одетые в старомодные купальные костюмы, совсем как у тети Санчи с сестрами на фотографиях из семейного альбома, лежавшего на столике в гостиной. Ада наблюдала за происходящим со стороны и в то же время понимала, что одна из девчушек, старшая, – тоже она: хронологическая нестыковка, но во сне на такие вещи внимания не обращаешь. Четыре девочки болтали ногами, взбивая пену, и пели, пятая плавала чуть ниже по течению.

– Линда! Сестричка! Посиди с нами, мы тебя заждались, – крикнула самая младшая, и Ада поняла, что не только купальные костюмы, но и сами девчушки те же, что на фото, потому что узнала Инес, мать Лауретты.

Клоринда подплыла к берегу, ухватилась за ветку олеандра, чтобы не сносило течением, тряхнула мокрыми волосами и улыбнулась так же загадочно, как на фотографии.

– Лучше иди ко мне, Инес, сплаваем до моря, – позвала она и, схватив младшую сестру за ногу, стянула ее в воду.

– Если ты так хорошо плаваешь, что же ты в тот раз утонула? – ворчливо спросила Санча.

– Вот кто совсем не умеет плавать, так это Танкреди, – смеясь ответила Клоринда. – Меня научила тетя Малинверни, когда мы ездили к устью Магры, а он забоялся. Я намного сильнее и храбрее, хотя и девочка. Вот, смотри!

Не отпуская ветку, она высунулась из воды и протянула Санче руку, чтобы та могла пощупать мускулы.

– И я, и я! – воскликнула маленькая Ада, сжимая кулак.

Но Клоринда уже снова окунулась и, схватив Инес за руку, потянула ее на середину реки. Они вместе поплыли по течению, только уже не двумя девочками, а двумя дельфинами, время от времени высоко выпрыгивая из воды, и вскоре скрылись за горизонтом.

Сон был таким глубоким, что совершенно не затронул сознания, и Ада при всем желании не смогла бы записать увиденное в блокнот для психоаналитика. И именно из-за того, что он был таким глубоким, она проспала дольше обычного. Было уже десять, когда она почувствовала, как кто-то тихонько трясет ее за плечо:

– Ада! Ада! Проснись!

Это была Клементина, жена доктора Креспи. Но что она делает в ее, Адиной, спальне, одетая словно на официальный прием? И зачем подходит к окну, зачем поднимает шторы, впуская яркий дневной свет? Ада прикрыла глаза рукой, изо всех сил пытаясь вырваться из объятий сна.

– Что случилось? – спросила она хрипло.

– Адита, дорогая, вставай, беда!

Невероятно, как быстро может проснуться безмятежно спящий человек. Ада отбросила одеяло, пошарила ногами по полу в поисках тапочек, схватила протянутый Клементиной халат.