Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

может сопровождать Тоска, но в дальнейшем ему бы хотелось, чтобы я была одна, потому что он считает, что нам нужно поговорить начистоту и получше узнать друг друга до свадьбы. В Доноре такого еще не бывало. Я думала, отец и тетя Эльвира станут возражать, но они без колебаний согласились. «Он ведь человек благородный», – сказала мне тетя. Нам каждый день доставляют приданое, которое мой жених выписывает паромом из Флоренции. Даже мама в редкие моменты ясности сознания очаровалась им и теперь говорит, что еще ни одна невеста в городе не была так обильно и роскошно обеспечена.

Мы выезжаем каждый вечер. Катаемся по центральной аллее парка, и, когда нас приветствуют из других экипажей, мне кажется, что в женских глазах я читаю зависть, но отчасти и презрение. Синьор Бертран пытается вести со мной беседы – в основном о своих детях: рассказывает, что дочка – его любимица, что она читает больше брата, чаще проявляет интерес к торговым делам и очень ласковая. Говорит, она очень похожа на мать, его первую жену: та была красавицей и образцом добродетели, жаль только, рано умерла. Мне тоже жаль: если бы Лукреция Малинверни не умерла, я не сидела бы сейчас на этих кожаных подушках и не ломала бы себе голову, что умного ему ответить и как я смогу тягаться с ее прекрасным призраком.

Донора, 10 ноября 1908 года

Сегодня я впервые осталась наедине с Гаддо. Мне нужно научиться называть его по имени, сказал он, как только мы сели в ландо, крыша которого была поднята по случаю дождя. Я смутилась (в отсутствие Тоски мне всегда не хватает уверенности), но и представить себе не могла, что…

Гаддо приказал кучеру отвезти нас в контору нотариуса Олдани – мы знакомы, он частый гость в доме тети Консуэло. Я думала, что мой жених собирается заключить какой-то контракт на покупку леса, но кроме нотариуса и его секретаря в конторе никого не было, а в бумагах стояло мое имя. Я не могла поверить тому, что прочла, но все это оказалось правдой: Гаддо сумел выкупить у нового владельца дом в Ордале, наш родовой дом, из которого, к счастью, и гвоздя ломаного не пропало, не говоря уже о мебели, картинах, белье, кухонной и садовой утвари. Покупка также включала в себя прилегающий к дому сад, конюшни и рощу пробковых дубов по дороге к деревне.

«Я купил дом для вас, – сказал мне Гаддо. – Он будет только вашим: я подумал, что крыша над головой и небольшой собственный доход помогут вам почувствовать себя независимой, даже будучи замужем. Поскольку вы все еще несовершеннолетняя, а я, уж простите меня, опасаюсь, что ваш отец может воспользоваться этим для своей выгоды, договор составлен так, чтобы вы вступили во владение имуществом только в возрасте двадцати одного года или после рождения нашего первого ребенка. Долго ждать не придется, это я вам гарантирую. Но заметьте, это все будет вашим даже в том случае, если до свадьбы со мной, не дай бог, что-то случится. Вы сможете распоряжаться домом самостоятельно, и вам не придется отвечать ни перед кем, даже передо мной. Но пока, прошу, не рассказывайте об этом ни единой живой душе. Пусть это будет наш секрет».

Я задохнулась от благодарности, потому что никак не ожидала от него столь деликатного жеста. У меня же с двенадцати лет не было ничего своего, даже нового платья!

Поэтому, когда, подписав при свидетелях многочисленные бумаги, мы вернулись в ландо и Гаддо, не опустив крышу, хотя дождь перестал, приказал кучеру вести лошадей шагом, у меня не возникло ни сомнений, ни подозрений. А когда он спросил, глядя мне прямо в глаза: «Разве я не заслуживаю поцелуя?» – мне не хватило смелости сопротивляться. Смутившись, но желая отплатить добром за добро, я откинулась на подушки и, сложив губы бантиком, стала ждать, что он коснется их своими. Но этого ему оказалось мало: прижавшись ко мне, он протолкнул язык внутрь моего рта, разжав губы, а его руки между тем начали расстегивать пуговицы моего платья. Поняв, что он делает, я остолбенела, не зная, как реагировать. Кричать, звать на помощь? Но кого? Дать ему пощечину? Ландо медленно двигалось по направлению к дому. Я схватила Гаддо за руки, пытаясь остановить, но только напрасно потратила силы. Даже голос оставил меня. Он расстегнул последнюю пуговку, распахнул сорочку, развязал шнурки, и моя обнаженная грудь выпрыгнула из удерживавшего ее лифа. Гаддо пробежался губами по моей шее, спустился в ложбинку, пощекотав меня усами, на мгновение запнулся, выбирая, куда отправиться дальше, и наконец поймал губами сосок правой груди. Он мягко сжал его, облизнул языком и всосал до самого нёба, заставив мое тело задрожать, словно в лихорадке. Я почувствовала, что умираю от стыда, по щекам потекли слезы, а внизу живота возникло желание помочиться. Кончики обеих грудей (да-да, и второй тоже) затвердели, как будто я замерзла. Вот, значит, какова цена? И это будет происходить между нами каждый день, точнее каждую ночь, в одной из комнат той ужасной виллы?

Я всхлипнула – просто не могла больше сдерживаться. Гаддо сразу же отпрянул, мгновенно привел в порядок мое нижнее белье и рубашку, спокойно застегнул все пуговицы на платье, как если бы это было для него самым привычным делом, хотя петли были несколько туговаты. Я молчала. Наконец он похлопал меня по мокрой от слез щеке, шепнул: «Умница! Так и надо. Ты заслуживаешь подарка» – и вытащил из кармана что-то блестящее. Это был изумрудный браслет моей мамы, который мы уже считали навсегда потерянным. Гаддо аккуратно застегнул его на моем запястье. «Я выкупил у ростовщиков все ваши фамильные драгоценности, – сказал он, легко переходя с «ты» на «вы» и обратно. – И буду возвращать их тебе по одной каждый раз, когда ты будешь вести себя так же хорошо, как сегодня, малышка Ада».

– Малышка Ада? – удивленно протянула Джиневра: в ее памяти прабабушка осталась дряхлой старухой, и она никак не могла представить ту своей ровесницей, тем более в столь скабрезной ситуации.

– Дедуля-то, как я погляжу, был очень даже не промах! – заметила Ада. – Запал на малолетку! А та возьми да и опиши все это в дневнике, который вполне могли прочесть! Знала бы Лауретта!

– Что я тебе говорила, тетечка? Лучше бы им этого не видеть! Но это еще не тот момент, который меня впечатлил, этого куска я не читала. Пойдем дальше или предпочитаешь отложить до завтра? Ты не устала? Может, сначала поспим, а потом продолжим?

– Нет уж, пойдем дальше!

– Да-да, идите дальше, бесстыдницы, я все равно не смогу этому помешать. Я полностью в вашей власти, как тогда, в объятиях этого развратника, которому отец продал меня, словно рабыню. Если в вас осталась хоть толика уважения ко мне, вы сей же час закроете этот дневник и сожжете его в камине. Хочешь знать, зачем я описывала столь унизительные детали, Адита? Чтобы перечитать на следующий день и убедиться, что это был не сон и не грязные фантазии, вроде тех «непотребных мыслей», о которых меня расспрашивал дон Карло в исповедальне лет с тринадцати. Подумать только, до того момента они мне и в голову не приходили!

Донора, 15 ноября 1908 года

Прошло еще несколько дней, и я, как всегда по субботам, поехала с тетей Эльвирой в церковь на еженедельную исповедь. Но когда подошла очередь, у меня не хватило мужества рассказать священнику, что произошло под крышей ландо. О сомнамбуле я тоже не упомянула и все воскресенье чувствовала тяжесть на душе от этого молчания, понимая, что совершила смертный грех.

При родных я не смела даже поднять на Гаддо глаза, но сам он вел себя непринужденно, как будто между нами ничего не произошло. Он теперь каждый день приходит к нам обедать, а после кофе предлагает мне прогуляться и не терпит возражений: «Если у вас болит голова, небольшая прогулка пойдет вам только на пользу».

Но стоит нам остаться одним, он тут же снова переходит на «ты», расстегивает на мне платье и белье и трогает меня там, где не должен,