Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

женщин, которые входили в состояние транса и разговаривали с духами умерших, называли «сомнамбулами». Два раза в неделю эта женщина публиковала платное объявление в газете, и я переписала его в дневник, чтобы не забыть адрес: «В тупичке за церковью Санта-Мария, известном как переулок Красного Цветка, в нумере 5, ежедневно, кроме выходных, проводит консультации с часу до пяти пополудни специалист по магнетизму, сомнамбула Метильда Порелли».

Когда мы с Тоской тайком отправились к ней, мне было ужасно стыдно: мы обе знали, что это смертный грех и что двадцать сольди за прием лучше было бы потратить на лекарства для моей несчастной матери.

Войдя в дом по переулку Красного Цветка, мы заплатили авансом. Я попросила сомнамбулу связаться с донной Хименой Феррелл или, если это невозможно, с кем-то еще из моих предков, живших в Ордале, пока коллегиата не была собором.

В полумраке комнаты вдруг затрясся круглый стол, покрытый бархатным ковром с восточным орнаментом, зазвенели хрустальные подвески люстры. Сомнамбула закрыла глаза и заговорила другим голосом – не тем, которым приветствовала нас у дверей и благодарила за двадцать сольди. Она сказала, что кроме Химены на зов явился дух еще одной дамы из моей семьи, несчастной жены, узницы с двойным именем и инициалами К и E.

Единственной, кто подходил под это описание, была донна Клара Евгения, бандитка. Все мы, Ферреллы, стыдились ее, так что я предпочла бы не слушать, что она скажет. Но выбора у меня не было – духи являются нам по собственным тайным причинам. Сомнамбула передала им мой вопрос: «Обязана ли я повиноваться отцу, нарушив тем самым свою клятву и смешав нашу благородную кровь с плебейской, или должна изо всех сил противостоять ему, и какими в этом случае могут быть последствия?»

Химена ответила: «Ты та, кого не знаешь. Помни, любовь – начало всего».

А Клара Евгения добавила: «Мир не имеет права нас судить. Это твоя радость и твоя боль. Другим не понять».

Другим, может, и не понять, но я тоже не поняла и до сих пор не понимаю, что это значит. Тоска, которая к столу не подходила, но слышала сомнамбулу, записала эти слова, а я потом перенесла их в дневник. Но о чем говорили духи и какому именно совету нужно следовать, мне, несмотря на все мои старания, понять не удалось. В конце концов я убедила себя, что тетя Эльвира права и сомнамбуле не под силу вызвать духов: она попросту говорит наобум всякую ерунду, пользуясь нашей наивностью. Мне очень стыдно, да и двадцать потерянных сольди жаль. И главное, что мне теперь делать?

Донора, 20 июня 1908 года

Выбора нет. Маме становится все хуже, ей нужны особые лекарства, дорогие, а их везут из Германии. Отец и тетя Эльвира позвали меня в гостиную и сказали, что если я не выйду замуж за миллионера, то буду виновна в ее смерти.

Я согласилась встретиться с этим синьором Бертраном, и тетя Эльвира пригласила его на кофе. Он приехал в коляске, хотя от гостиницы до нашего дома рукой подать: элегантно одет, густые и темные, несмотря на возраст, волосы (хотя кто знает, может, он их красит?), усы тщательно подстрижены. Принес мне крохотный букетик цветов, который можно приколоть к груди. Я ожидала чего-то огромного и вульгарного, а тут такая незначительная, но очень приятная деталь. В остальном никаких сюрпризов, абсолютно такой, как описывали кузины: несмотря на стать, прямую спину и отсутствие морщин, он все-таки стар, хотя здоров и силен не по годам. И сразу ясно, что не из аристократов, – кожа потемнела от солнца, как у всех, кто работает на свежем воздухе.

Тетя Эльвира приняла его в гостиной, но он настоял на том, чтобы зайти в мамину комнату, а там подошел к кровати, поцеловал ей руку и сказал: «Я буду заботиться о вашей дочери, как о самой драгоценной жемчужине». Мама заплакала, я же не проронила ни слова. Он назвал меня «мадемуазель Ада» и добавил: «Хорошее имя. Как у Девы из пагоды, жрицы в книге Сальгари “Тайны черных джунглей”[86]». Значит, он из тех, кто читает романы…

«Это старинное семейное имя», – поправила тетя Эльвира.

Вскоре он ушел, но сперва взял меня за руку и положил к себе на сердце. Я хотела убежать, спрятаться, но куда?

Назавтра он прислал мне корзину с фруктами и конфетами и записку: «Навеки Ваш». У него странное имя, в этих местах такого никогда не слышали: Гаддо. Похоже, в Тоскане оно довольно распространено – возможно, это уменьшительное от «Джерардо». В энциклопедии пишут, что так звали сына графа Уголино.

Я всю ночь не спала, не могла поверить, что мной интересуется человек, годящийся мне в отцы. Тетя Эльвира сказала мне, что с его богатством на севере или за границей он мог бы жениться на принцессе и что нечего мне быть такой придирчивой. С другой стороны, маму и Тоску его манеры не обманули. Тоска не позволяет себе комментировать господские отношения, а мама плачет, говорит: «Если бы это зависело от меня, он бы и пальцем тебя не коснулся».

Но от нее ничего не зависит.

Донора, 15 июля 1908 года

Вчера прошли торги по вилле, которую мой отец выиграл в карты. Цена, установленная судом, была вполне разумной и подъемной для богатых жителей Доноры, особенно принимая во внимание ее дурную репутацию. Но синьор Бертран своей невероятной ставкой перебил предложения всех потенциальных покупателей, и теперь вилла принадлежит ему, а у моего отца есть деньги, которых хватит, чтобы расплатиться с долгами и даже, по словам тети Эльвиры, привести в порядок финансы. Он настолько рад, что уже назначил дату свадьбы, даже не спросив моего мнения, а тете Эльвире дал для меня денег на два новых платья. В приданом нужды нет: синьор Бертран сказал, что обо всем позаботится. Что касается свадебных подарков, без них вполне можно обойтись. Отец просто на седьмом небе от счастья.

Ночью нас с Тоской разбудили звуки гитары, флейты и скрипки. Мы, не включая свет, выглянули на улицу сквозь жалюзи и увидели, что под окном собрался целый оркестр: серенада в мою честь, и я могу догадаться от кого. Как мило и романтично… если, конечно, кавалеру двадцать! А у такого старика это выглядит нелепо. Интересно, сколько завтра будет по этому поводу пересудов?

Все кузины меня поздравляют, повторяя, как мне повезло. Они убеждены (хотя, конечно, вслух этого не говорят), что в моей ситуации другого мужа и желать трудно. А вот их родители повторяют, что в жизни не приняли бы в семью заезжего плебея, пусть даже разбогатевшего.

Прошло уже три дня. Каждое утро я получаю букет или корзину цветов с традиционной запиской: «Навеки Ваш». Сегодня после ужина синьор Бертран заезжал к нам в гости. Он поцеловал маме руку, а после прошел в гостиную. Делал комплименты тете Эльвире, восхищался моим новым платьем. Я не знала, что сказать. Чувствовала себя телкой на рынке.

Донора, 5 сентября 1908 года

Мой жених (теперь я должна называть его именно так) сказал, что мы будем жить на вилле: здание прочное, хорошо спланированное, современное, со всеми удобствами, и для детей места хватит. Спрашивает: «Нравится?» – а у меня смелости не хватает ответить «нет», я только головой качаю.

Он же знай себе кивает: «Вам понравится, что бы вы там ни говорили. Виллу ведь так никогда и не использовали для того бесстыдства, о котором вам теперь и вспоминать не стоит. Эти стены невинны. И какая кому разница, что там думал строитель? Мы превратим ее в наше собственное гнездышко, наполненное любовью и семейными ценностями. А если вы считаете, что нужно что-нибудь поменять, просто скажите мне».

Что-нибудь поменять! Да все, от начала до конца! Эта вилла мне отвратительна! Но моему жениху она действительно нравится, и он уже принял решение.

Если бы я была мальчишкой, могла бы сбежать из дома и записаться в какой-нибудь полк или даже во флот. Но как девушке избежать участи, которую ей уготовили другие?

Донора, 1 октября 1908 года

Синьор Бертран попросил разрешения свозить меня на прогулку в своем ландо. Первые несколько раз меня