Интимная жизнь наших предков - Бьянка Питцорно

Так победитель, мой отец, стал владельцем здания, которое считалось самым роскошным и современным в городе. Вы можете спросить, почему же мы не сразу покинули промерзшие темные комнаты в квартире тети Эльвиры и не переехали в новый дом. Тому есть два резона, и оба они – причины нашего нового позора.

Но как только по городу разнеслась весть о том, что у отца появилась собственность, кредиторы слетелись к нему, как стервятники. Сумма непогашенных долгов с лихвой превышала стоимость виллы, а значит, ее следовало немедленно выставить на продажу. Но найти покупателя на такой дом нелегко: ни одна благородная семья Доноры не стала бы там жить, и это вторая причина, которая помешала нам переехать туда в ожидании продажи.

Я бы, конечно, предпочла, чтобы вы этого не знали, как никогда не узнали ни мои дочери, ни внуки или правнуки. Почему, думаете, Гаддо в своем завещании оставил виллу Танкреди, а не нам? Из уважения. Потому что, даже родившись и выросши в этих стенах, мои дети оставались настоящими Ферреллами, потомками безупречного рода. Смеешься, Адита? Смейся, смейся. Ты-то типичная Бертран, а они не понимают истинных ценностей и не заслуживают их. Но думаю, даже тебе будет неприятно узнать, что все твое детство и юность прошли в доме, который строился как бордель.

Ну что, поразевали рты? Я рада. Будете знать, как совать свой нос куда не просят. Вы вообще когда-нибудь задумывались, почему на вилле, построенной в первые годы XX века, так много ванных комнат? Практически по одной на каждую спальню, и все с проточной водой. Тот столичный коммерсант хотел прославиться, он собирался сделать виллу самым роскошным и изысканным публичным домом в городе, для чего даже выписал мадам-француженку. На последнем этаже, где планировались тайные комнаты для самых порочных клиентов, стены были украшены непристойными фресками, совсем как в Помпеях. Я чуть в обморок не упала, когда впервые их увидела. Хотела даже заштукатурить, да Гаддо не позволил: его послушать, так это настоящие произведения искусства. Пришлось спрятать их за шкафами и деревянными панелями. А когда Гаддо умер, я закрыла третий этаж, чтобы никто случайно не разнюхал. Знал ли Танкреди? Думаю, да, хотя мы об этом никогда не говорили – согласитесь, не та тема, которую благородная дама станет обсуждать с молодым человеком.

Донора, 16 января 1908 года

Время идет, а маме становится только хуже. Она исхудала, потеряла почти все волосы, очень плохо видит. Приступы у нее участились, и кажется, что в конце концов бедняжка окончательно потеряет рассудок.

Она трясется, как в лихорадке, и бредит, произнося слова, смысла которых я не понимаю. Ее странное поведение меня пугает. Еще хуже то, что родственники, все до единого, о ней забыли: совсем не заходят навестить, а если кто и забежит перекинуться парой фраз или выпить чаю с тетей Эльвирой, в мамину комнату и на минутку не заглянет, даже не спросит о ее самочувствии. Доктор каждый раз пишет длинный список лекарств, говорит, это совершенно новые средства от ее недуга, но мы не можем себе позволить их купить: аптека больше не отпускает нам в кредит. Однажды Тоска набралась храбрости и попросила у тети Эльвиры денег, но та отказала.

– Какой от них прок? – заявила она. – Бедняжку Инес этим не вылечишь, она обречена.

– Но ей хотя бы будет легче, – настаивала Тоска.

– Пусть муж расстарается, это ведь от него она получила такой чудесный подарок!

Я не поняла, о чем она говорит, а Тоска объяснять отказалась.

Донора, 27 марта 1908 года

Кузина Урсула шепнула мне, что в городе только и говорят о миллионере, который с месяц назад объявился в Доноре. Приезжий живет в отеле «Звезда Италии» (а ведь там останавливаются сами король с королевой) и, кажется, собирается скупить леса, что тянутся по горным склонам на много миль от Доноры. Он занимается заготовками древесины, особенно строевой – из нее делают корабли, крыши и полы во дворцах, строительные леса, еще шпалы для железных дорог, дорогую мебель и кареты – в общем, все, включая дрова для печей и каминов… Вы двое даже представить себе не можете, сколько в те времена делали из дерева! Тогда ведь не было пластика и других современных материалов – их изобрели только после смерти моего мужа.

Я почти не выхожу из дома, поэтому пока его не видела. Но кузины и другие родственники, даже мужского пола, приходящие в гости к тете Эльвире, говорят, что этот набоб богаче любого американского магната и что хоть он и торговец, но человек прекрасно образованный и элегантный, даже рубашки отправляет гладить во Флоренцию, так что его с уважением принимают в своих домах градоначальник и лучшие семейства города. Ходят слухи, что он арендовал изящную двуколку, которую держит при гостинице и которой правит сам, а в будущем намерен поселиться в Доноре и перевезти сюда семью, поэтому всюду расспрашивает, нет ли где поблизости престижного дома на продажу или земли, где можно было бы его построить.

Мой отец прознал об этом и предложил ему выкупить виллу в стиле либерти, которую по решению суда должен был выставить на торги. То, что первоначально она предназначалась для не слишком почтенных дел, в городе знают и миллионеру обязательно сообщат. Но отец уверен, что для приезжего, человека не благородного, а лишь разбогатевшего, выскочки, каким его считают все без исключения Ферреллы, эта деталь не будет иметь значения. Может, торговец устроит семью в другом месте, а виллу станет использовать в том же качестве, какое предполагал ее строитель. На этом дельце можно зашибать неплохие бабки, как говорит отец. Когда речь заходит о деньгах, у него язык без костей…

Похоже, один из кредиторов поинтересовался, почему отец сам не поставил ту мадам заправлять свалившейся на него манной небесной (тайно, разумеется) – мог бы через несколько лет выплатить долги и жить спокойно.

«Содержать бордель? Мне?! Вы, кажется, забыли, что я – Феррелл!» – возмущенно ответил отец и вызвал обидчика на дуэль.

Какое счастье, что у него еще осталась честь, подумала я, когда тетя Эльвира рассказала мне об этом. Я ведь не знала, что он показывал мои фотографии приезжему миллионеру.

Вы-то, конечно, знаете, что, когда ваш дед и прадед приехал в наш город, он был вдовцом, но я в те дни об этом и не подозревала. Услышав о прибытии его семьи, я, как и все в Доноре, решила, что «семья» означает жену и детей – пожилую, как и сам он, жену, в крайнем случае ровесницу моего отца, и детей моего возраста. Должно быть, не одна местная девушка надеялась на приезд юного флорентийца, наследника всего этого богатства, и не один охотник за приданым мечтал о наследнице, как раз вошедшей в брачный возраст.

Донора, 10 апреля 1908 года

Когда отец сообщил, что пообещал отдать меня этому старому набобу, я подумала, что речь идет о чем-то бесчестном, и так побледнела, что упала в обморок.

Тетя Эльвира сунула мне под нос нюхательную соль, и стоило только открыть глаза, сразу же выпалила: «Он свободен, жена умерла четыре года назад. Никаких препятствий для брака нет».

Я-то думала, она будет против, как в прошлом году, когда речь шла о помощнике инженера. Но она, видимо, ждет не дождется повода от нас избавиться, а куча денег для нее, как и для моего отца, с лихвой компенсирует благородное происхождение.

Приезжий только что поднял в городе новую волну сумятицы, выписав из Флоренции изящное четырехместное ландо с кучером. Как отказаться от такой партии?

Мы ничего не знаем ни о нем, ни о его прошлом, о том, как он жил до приезда в Донору. Известно лишь, что покойная жена оставила ему двух детей, мальчика и девочку, которые присоединятся к нему вместе с гувернанткой, когда он окончательно обоснуется.

Выходит, мне, которой нет еще и восемнадцати, придется стать мачехой двум незнакомым подросткам, вероятно испорченным и невоспитанным! Все мое естество бунтует!

Донора, 2 мая 1908 года

В Доноре появилась сомнамбула. Нет, Адита, это не то, о чем ты подумала, и к опере Беллини тоже не имеет никакого отношения. Сегодня таких называют «медиумами», но в начале века