Личная война Патрика Финнегана - Крис Райт

гниет в тюрьме. Но никому из них не удалось сохранить чистых рук. Рано или поздно каждому приходилось убивать — сначала невольно, случайно, вынужденно, потом… потом они входили во вкус. Я знал, что это случится и с тобой, и содрогался при этой мысли, потому что ты был опасней всех, кого я повидал за двенадцать лет на посту шерифа. Когда я услышал про Эппл-Гроув, я понял — вот оно. Я винил себя в том, что не сумел справиться с тобой раньше, до того, как ты стал убийцей. Но так или иначе, ты узнал вкус крови, и тебя следовало остановить. Мне удалось схватить тебя — ты сам знаешь, каким именно образом, — и, хотя улик против тебя у нас было не так много, какое это имело значение? Я знал, что ты виновен, это знали присяжные, судья — весь город, весь округ. Что с того, что мы не могли это доказать? Да, судебный процесс был не самой чистой игрой — нам пришлось подтасовать колоду. Мы не могли позволить твоему адвокату развалить дело за недоказанностью, потому что тогда ты оказался бы на свободе, и это было бы настоящей катастрофой: второй раз я бы тебя уже не поймал. Но какая разница, если правда была на нашей стороне? Ты отправился за решетку, город вздохнул с облегчением и начал складывать про тебя баллады и писать твое имя на вывесках. Десять лет мы жили спокойно, Финнеган. А потом ты вернулся и объявил нам войну.

— Угу, — сказал я, надеясь, что это прозвучало равнодушно. — Видишь ли, Браун, для меня-то эти десять лет прошли не слишком весело. Я даже пару раз задумывался насчет того, чтобы сократить себе пожизненное.

— Я могу только представить, что тебе пришлось перенести, Финнеган.

— Не можешь, Браун. Поверь на слово.

— Как скажешь, Финнеган. Но, пожалуйста, поверь и ты мне. Я не знал. Я действительно не знал. Даже когда увидел все твои бумаги, когда получил телеграмму из столицы штата, которая подтверждала твое оправдание… я не мог поверить. Я думал, это все какой-то хитрый фокус, ловкий трюк адвоката, подлог… А когда понял, мне стало страшно.

— Не знал, что ты умеешь бояться, Браун.

— Это ты не умеешь бояться, Финнеган. Ты слишком молод для этого и слишком одинок. В твои годы я тоже не знал, что такое страх. Только трус трясется за собственную шкуру. Мужчина боится за тех, кого должен защищать.

Я проворчал что-то нечленораздельное и отвернулся. Браун еще какое-то время сидел молча, потом тяжело поднялся на ноги.

— Я оставлю тебя одного, Финнеган. Подумай над тем, что я сказал. Мы все виноваты перед тобой, и я — больше других. Но одно я тебе обещаю точно: никто в этом городе не посмеет и пальцем тебя тронуть. Ты можешь продолжать свою месть, если хочешь. Можешь арестовать тех несчастных идиотов, что спалили твой дом. Это твое право. Даю слово, я не буду тебе мешать.

Он вышел, аккуратно притворив за собой дверь, а я в изнеможении откинулся на подушки, чувствуя себя так, будто по мне промчалось стадо быков.

— Черт бы побрал этого святошу Брауна, — пробормотал я себе под нос. — Черт бы побрал весь этот проклятый город! Он не будет мне мешать! А как прикажете мстить, когда тебе не мешают? И самое главное — зачем?

Глава 10

До самого вечера меня никто не беспокоил кроме миссис Браун, принесшей мне еду: жидкую овсяную кашицу и бульон с гренками. Я проглотил то и другое в один присест, был вознагражден одобрительной улыбкой, заикнулся насчет добавки в виде хорошего бифштекса с кровью, получил суровую лекцию о необходимости соблюдения строжайшей диеты и, впечатленный, долго размышлял над ней, пока наконец не заснул.

Проснулся я поздно — часы на камине показывали десятый час, — но зато чувствовал себя прекрасно отдохнувшим и абсолютно здоровым. На прикроватном столике стоял флакон с лекарством, а под ним была записка, в которой аккуратным каллиграфическим почерком школьной учительницы меня просили принять лекарство самостоятельно и указывали время. Рядом лежали две лакричные конфеты. Я съел обе, выбрался из постели, вылил лекарство в вазу с цветами (со вчерашнего дня их поменяли), наполнил флакон водой из кувшина и задумался, чем бы заняться. Газета была прочитана вдоль и поперек, синюю книжицу с проповедями я открывать не собирался даже под страхом смертной казни, другого материала для чтения в комнате не было, а покинуть ее я не мог, потому что одежду мне так и не вернули. Так ничего и не придумав, я вернулся в постель, улегся поудобнее и принялся фантазировать о том, что заказал бы себе на обед, будь у меня такая возможность.

Обед мне принес лично Браун, ровно в двенадцать часов. Поставив накрытый крышкой поднос на прикроватный столик, он достал часы, взглянул на них, удовлетворенно кивнул и опустился в кресло, жестом предлагая мне приступить к трапезе. Миссис Браун, видимо, тронули мои просьбы: правда, бульон с гренками никуда не делся, но зато вместо овсянки к нему прилагались паровые котлетки из курятины, очень нежные и вкусные. Закончив с ними, я, уже без напоминания Брауна, вылил содержимое флакона в стакан и выпил «лекарство» залпом, лишь слегка поморщившись.

Браун одобрительно кивнул.

— Это отличная штука, Финнеган. Моего мальчишку она поставила на ноги за несколько дней. Вот увидишь, и ты сам скоро будешь как новенький.

— Да я уже в полном порядке, честное слово. Вот только нога… Но я могу ходить с палочкой. Браун, может быть, ты вернешь мне одежду?

— Пока еще рано, Финнеган. Док сказал, до завтрашнего дня тебе нельзя покидать постель.

Я вздохнул, смиряясь с неизбежным.

— Как насчет нашего вчерашнего разговора, Финнеган? Ты что-нибудь надумал?

Я кивнул.

— Да. Я… наверное, уеду из города, как только смогу. Как ты и советовал с самого начала. И ты, и Майк — вы оба были правы. Я был дурак, что не послушал вас. Нечего мне здесь делать.

— Если бы ты уехал еще тогда, никто не заступился бы за того злосчастного воришку. Никто не спас бы Мэнди от бешеного быка и не вырвал бы Джо из рук бандитов. Кстати, я должен тебе денег, Финнеган, ведь ты выкупил его за свои.

Я вяло пожал плечами.

— Деньги — это просто круглые кусочки металла. Они не стоят ничьей жизни. Забудь об этом, Браун.

— Ладно, Финнеган, как скажешь. Мне жаль, что ты уезжаешь. Мои дети будут скучать