Личная война Патрика Финнегана - Крис Райт

— Да ладно тебе, Браун. Кого ты пытаешься обмануть? А главное, зачем? Мы оба взрослые люди, все прекрасно понимаем. Война окончена, вы победили, я проиграл. Скулить и умолять о пощаде не собираюсь, последние дела я уладил. Можешь передать своим друзьям, пускай приходят, когда захотят… сам-то ты, наверное, в этом участвовать не будешь?

Браун смотрел на меня, ошарашенно моргая.

— Да ты умом тронулся, что ли, Финнеган? Ты что, действительно решил, что тебя собираются линчевать?

— Ну не короновать же. Не надо изображать такое удивление, Браун, у тебя плохо получается. Понятное дело, что тебе по должности о таких вещах официально знать не положено, но со мной-то можешь не притворяться. Я уже никому ничего не расскажу.

Не отрывая от меня взгляда, он подошел ближе и опустился на кресло рядом с моей постелью.

— Финнеган, — проговорил он, глядя мне в глаза, четко и раздельно, как будто разговаривал с ребенком или больным. — Ты помнишь, что произошло? Ты в одиночку разделался с бандой Донахью, предотвратил крушение пассажирского поезда. Ты спас жизни сотням людей. Ты герой.

Он взмахнул газетой.

— Ты ведь читал это? Финнеган, город гордится тобой. С чего ты решил, что тебя хотят убить? За что тебя убивать?

— Ты это всерьез, что ли, Браун? А за что меня засадили за решетку? За что сожгли мой дом? Как будто вам когда-нибудь требовался повод! Солти-Спрингсу не нужен ни герой, ни бандит, ему нужна вывеска. Она была у него эти десять лет, пока я заживо гнил в тюряге, и он вот-вот получит ее снова — когда я буду гнить уже по-настоящему, любуясь на цветочки со стороны корней. Мертвым героем гордиться куда проще и удобнее, чем живым. Особенно когда у него к вам большие счеты и есть неплохая возможность их свести.

Он растерянно молчал, глядя на меня чуть ли не с испугом, и я ощутил странное торжество. Пускай я проиграл, но мне все же удалось напоследок ткнуть его носом в его собственное лицемерие.

— Финнеган, Финнеган… — пробормотал он наконец. — Ну подумай сам. Ведь это же глупо. Зачем было брать на себя такой труд — искать тебя, ловить, везти в город, потом лечить, — только ради того, чтобы потом тебя повесить?

— Повесить? Ну нет, вы не такие идиоты. Конечно, вы были бы счастливы это сделать, но увы — моя смерть вызовет вопросы. Я ведь не подавал рапорт об отставке, для Вашингтона я все еще маршал. Будет следствие, федеральное правительство потребует эксгумации трупа, и характерный перелом шеи тут же укажет на причину смерти. Вряд ли вам удастся убедить мое начальство, что голову в петлю я сунул сам от несчастной любви. Можно было бы пристрелить меня и списать на каких-нибудь бандитов, но и это рискованно: ваша округа и так на особой заметке у дяди Сэма, и вы сами же окажетесь первыми подозреваемыми. Безопасней всего был бы какой-нибудь яд, верно? Говорят, их тоже можно обнаружить, но доктор Коллинс наверняка бы сумел подобрать такой, который разлагается, не оставляя следов. Или еще проще — втихаря придушить подушкой, пока я валяюсь в беспамятстве. Безопасно, надежно — я бы даже пальцем не мог шевельнуть в свою защиту. Тогда почему вы этого не сделали? Потому что это скучно, Браун, а вам нужно зрелище. И что это нам оставляет? Огонь, не так ли? Огонь — это красиво, зрелищно и не слишком быстро. И очень легко списать на трагическую случайность — увы, пожары дело житейское. Один раз вы уже попытались это сделать, но тогда я удрал. Сейчас, после болезни, я слаб как новорожденный котенок, да еще эта нога, — шансов у меня нет, и я сам это прекрасно знаю. Но меня безмерно веселит, Браун, старый ты ханжа, что даже сейчас ты пытаешься делать вид, будто мои слова тебя страшно удивляют. Я непременно расскажу об этом Пастору, когда окажусь там же, где и он, и мы с ним посмеемся вместе.

Его лицо побагровело от гнева, и я понял, что мне удалось его задеть за живое. На какой-то миг мне показалось, что сейчас он меня ударит.

— Если бы ты был здоров, Финнеган, я бы вколотил каждое твое слово обратно тебе в глотку! Что ты несешь, щенок? Чтобы я, Уильям Браун, позволил сжечь заживо того, кто спас жизнь моему сыну? Да за кого ты меня принимаешь?

— Дай-ка подумать, Браун. Может быть, за того, кто упек меня на всю жизнь за решетку по ложному обвинению? Я не сомневаюсь в том, что ты порядочный человек, Браун. Да вот беда: у вас, порядочных людей, совесть эластичней, чем резинка от рогатки. Не надо так грозно сверкать на меня глазами, старина. Лет десять назад, пожалуй, меня это убедило бы — я был глуп, наивен и доверчив. Спасибо тебе и Майку Брэди, вы излечили меня от этого недостатка.

Я думал, что он просто лопнет от злости, но к моему изумлению, он вдруг внезапно обмяк и словно бы даже постарел.

— Да, Финнеган. Это справедливо.

Я приподнялся на локте, непонимающе глядя ему в лицо. Он устало покачал головой и очень тяжело вздохнул.

— Ты ведь не поверишь мне, если я скажу, что действительно был уверен, что Эппл-Гроув — твоя работа?

Я мог только беззвучно открывать и закрывать рот — слишком много слов рвалось из меня наружу, толкаясь и мешая друг другу. Я вдруг понял, что он не притворяется — он действительно говорит от чистого сердца. Мне казалось, что меня заживо освежевали и теперь медленно опускают в кипяток.

— Да, я знаю, Финнеган. Ты никогда не убивал гражданских. У тебя был свой кодекс, ты пускал в ход пушку только против подобных себе, ганфайтеров и уголовников. И ты был совсем мальчишкой, все это казалось тебе отличным развлечением, ведь ты был неуязвим, неуловим и просто сверхъестественно удачлив. Ты мог себе позволить быть великодушным с врагами — не думай, что я забыл, как ты дважды пощадил меня. Ты не знал — но я-то знал, что рано или поздно это должно было кончиться. Знаешь, сколько я повидал таких как ты — веселых, ловких и бесстрашных юнцов, которых горячая кровь и жажда приключений толкали на преступный путь? Никто из них не был прирожденным убийцей: одним хотелось красивой жизни, другим — испытать собственные силы. Для всех это сначала была игра. Кто-то в конце концов напоролся на пулю, кто-то закончил жизнь на виселице, кто-то до сих пор