Флетчер и мятежники - Джон Дрейк

этой знатной даме, Саре Койнвуд, ходят кое-какие слухи. Я знаю это, потому что у меня есть сестра, которая пишет мне обо всех лондонских сплетнях. — Он виновато кашлянул, как человек, чувствующий, что сказал нечто постыдное, а затем возвысил голос, чтобы все слышали: — И более того, юный Босуэлл, я просто отказываюсь верить, что вы способны задушить женщину! — Он принял решение. — Сэр! — сказал он. — Дадите мне слово, что явитесь в здание суда?

— Охотно! — ответил я, решив забрать свой холщовый мешок из лавки и убраться с Ямайки в течение часа.

Он улыбнулся и отечески положил мне руку на плечо.

— В таком случае, будь обвинение в убийстве хоть тысячу раз доказано, я отпускаю вас под открытый надзор вашего друга, капитана Уиткрофта, — сказал он, и у меня сердце ушло в пятки. — Уиткрофт! — крикнул он и замахал рукой, чтобы привлечь внимание этого мерзавца.

Затем он минут пять объяснял все Уиткрофту, который громко протестовал, называя обвинения ложными и злонамеренными, но по его глазам я понял, что он и вполовину не так убежден в этом, как Тарп. Впрочем, полагаю, ему не посчастливилось читать письма сестры Тарпа, которые просветили бы его насчет моей ведьмы-мачехи.

Затем Тарп и его констебли удалились, а Уиткрофт со своими друзьями потащил меня в ближайший трактир. Все они изображали веселых товарищей, мы пели старые песни и пили за старые тосты. Но мою саблю и пистолеты они отобрали, а свои держали наготове. Они меня крепко остерегались, и правильно делали, ибо я постоянно искал случая свалить парочку из них и сбежать, но они не дали мне ни единого шанса. Они даже ходили за мной на задний двор, когда я шел отлить к стене, а я-то был уверен, что это и будет моя возможность для побега.

А когда стало поздно, и парни начали тереть глаза и зевать, Уиткрофт (который был поумнее, чем казался) послал за ножными кандалами и приковал меня к дубовому столбу, так что столб оказался у меня между ног. Он обставил это как шутку, но тем не менее держал меня крепко.

Так мы и провели ночь в трактире, и никто из них не пошел домой, поскольку все были мобилизованы на действительную службу. Утром они, пошатываясь, побрели на плац за городом, где в биваке стояли их люди (полк кавалерии из добровольцев-плантаторов). Меня они тоже взяли с собой, поскольку весь Монтего-Бей был закрыт, заперт и парализован (включая и суд мистера Тарпа), потому что маронская война наконец-то началась всерьез, и Балкаррес в тот самый день выступал на Трелони-Таун.

17

«Что касается этого Босуэлла, или Флетчера — под каким бы именем он ни скрывался, — я отвергаю обвинения этого очаровательного суккуба и принимаю во внимание лишь добрые слова, что повсеместно говорят об этом молодом человеке, и, будучи первым лицом в этой колонии, я намерен поступить с ним по справедливости, а мадам пусть катится ко всем чертям».

(Из письма лорда Балкарреса от 10 августа 1795 года из Монтего-Бей, Ямайка, своему брату Чарльзу, Литтл-Брук-стрит, Ганновер-сквер, Лондон).

*

Около часа пополудни в понедельник, 10 августа 1795 года, в самый разгар полуденного зноя, миссис Тарп отдыхала на кушетке в своей гостиной, обмахиваясь веером и лениво перелистывая страницы Ackerman’s Repository — богато иллюстрированного журнала, номер которого только что прибыл из Англии и был не старше двух месяцев. Она пыталась читать, но ее мысли были заняты грандиозными военными приготовлениями, призванными наконец искоренить маронскую угрозу на земле колонии. Этим, и еще невероятной честью принимать у себя леди Сару Койнвуд.

Внезапно в дверь резко постучали — весьма необычно для такого времени дня, когда здравомыслящие люди прячутся от жары. Она прислушалась сквозь тонкую деревянную стену и закрытую дверь, как служанка медленно пошла встречать гостя, и напрягла слух, чтобы определить посетителя по голосу. Кто бы это мог быть?

К ее изумлению, донеслись отчетливые звуки потасовки, резкий шлепок, взвизг ее горничной и топот быстрых, легких шагов, исчезающих вверх по лестнице в сторону ее собственной лучшей спальни. В тот же миг в ее дверь постучали, и она распахнулась, явив ее горничную, Джемайму, со слезами на глазах и распухшей щекой, горевшей от только что полученного удара.

— Мэм, — сказала девушка, ошеломленная случившимся, — леди Сара…

— Да? — отозвалась миссис Тарп.

— Она только что вошла, мэм!

— О? Хочешь сказать, она выходила в такую жару, не сказав мне?

— Да, мэм.

Миссис Тарп обдумала это поразительное нарушение этикета. Может быть, так ведут себя знатные особы? Миссис Тарп озадаченно нахмурилась. Ей так не хотелось показаться… ну… жалкой жительницей колонии в глазах гостьи.

— И она ударила меня, мэм.

— Что? — переспросила миссис Тарп, не желая этого слышать.

— Вот сюда, мэм! — сказала девушка, указывая на свою опухшую щеку.

— Глупости! — твердо сказала миссис Тарп. — Занимайтесь своими обязанностями, и чтобы я больше об этом не слышала!

Служанка ушла, а миссис Тарп осталась, наполовину озадаченная, наполовину заинтригованная, и размышляла, что же она расскажет подругам.

Наверху, в лучшей спальне миссис Тарп, леди Сара Койнвуд сорвала с себя тонкий плащ, в который была закутана, и бросилась ничком на кровать. На ней была мужская одежда: узкие панталоны и рубашка, а волосы были туго стянуты платком. На рубашке виднелись пятна крови.

Она засунула сжатый кулак в рот, чтобы не издать ни звука. Она знала, что один писк, один стон, один крошечный взвизг — и она спустит с цепи адских псов и будет кричать, кричать, кричать и кричать. Вместо этого она зажмурилась, забрыкалась, скрежеща зубами, и скрутила в руках простыни в узлы. Она металась из стороны в сторону и билась головой о подушки. Одним словом, из самых глубин своего существа она исполняла все злобные ритуалы дурного ребенка, охваченного чудовищной истерикой.

Через несколько минут она затихла и перестала двигаться. Но ей не стало лучше, и она не разразилась слезами, которыми ребенок утешил бы свою жалость к себе, ибо Сара Койнвуд не была ребенком. Сара Койнвуд была женщиной выдающегося ума, глубокого коварства и огромного опыта. Следовательно, ни один человек во всем мире не знал в тот момент лучше нее, насколько непростительно глупо она поступила, напав на Джейкоба Флетчера.

Она знала, что действительно сорвалась в пропасть. Она была безумна, невменяема, она