Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

напоминает: если смотреть достаточно долго, можно увидеть, что мир стремится исключительно к бесформенности, из которой возник. Энтропия безукоризненно справедлива и беспристрастна – но этим и ужасна, ведь никому не дарует помилования.

Пыль связана не только со смертью, но и с этим чудовищным безразличием. Она обозначает отсутствие не только жизни, но и перспективы иметь хоть какое-то значение. В Книге Бытия Бог предостерегает Адама от гордыни. «Ибо прах ты и в прах возвратишься»[287], – говорит он. В Пепельную среду христиане пеплом наносят крест на лоб как напоминание о том, что мир непостоянен, а полагаться можно только на Господа.

Когда я смотрю на пух, скопившийся на столе, мне кажется, будто я уставилась в пустоту.

Вот только пустота для большинства из нас – это нечто абстрактное, в то время как пыль совершенно точно материальна. И еще имеет наглость чего-то от нас требовать! Речь, конечно, о работе по дому – настоящем сизифовом труде. А из всей этой работы нет ничего более бесполезного и раздражающего, чем уборка пыли. Почему? Да потому что от пыли чрезвычайно трудно избавиться – таков лейтмотив данной главы, потому что сделать это пытаются все современные люди. Каждая ворсинка пипидастра всего лишь передает энергию крошечным частицам. Те весело взлетают в воздух, парят там некоторое время, а потом оседают ровно на те поверхности, которые вы только что очищали. Но вы-то хитрее, да? Берете мокрую тряпку или какое-нибудь причудливое изобретение из микрофибры с электростатическими волокнами, которое вас заставила купить заманчивая реклама? Без разницы: под давлением вашей руки стирается и ткань, и поверхность – остаются следы микроскопических разрушений. Нельзя добиться идеальной чистоты. Ну никак.

Что же тогда делать, раз такая безнадега? Можно усомниться в природе и функциях самой грязи, после чего нырнуть в кроличью нору странной многолетней одержимости, результатом которой является эта книга. Или же можно объявить пыль мерзостью, преступлением против здоровья, гигиены и рационального порядка. Модернистский ответ – стремление уничтожить пыль. (Что ж, удачи, месье Ле Корбюзье.)

В этой главе мы рассмотрим, как современность создала чистоту в домах, в архитектуре и городском планировании, а также попытки этой чистоты доминировать как внутри, так и снаружи помещений. При одновременной необходимости и бесполезности искоренения пыли современность может оказаться чем-то невероятно утопическим.

* * *

Раньше людям вообще было наплевать на пыль.

Понятие «домохозяйка» (англ. housewife) существует примерно с 1200 года и впервые появилось как husewif в аллегорической проповеди Sawles Warde, написанной на раннем среднеанглийском языке[288]. Но изначально оно относилось к земледелию и животноводству. Это сейчас мы понимаем «работу по дому» как вытирание пыли, подметание и стирку, а в Средние века и на ранних этапах современности все это совершенно не входило в основные обязанности домохозяйки. Женщина была занята другим: доила коров, ткала, делала мыло и свечи, поставляла продукты на рынок. Наведение чистоты было как еженедельным процессом (стирать одежду до появления водопровода было непросто), так и ежегодным – тут имеется в виду, что каждую весну со стен смывали сажу и копоть, а потом наносили новый слой известки.

Заманчиво считать средневековый мир грязным, но историки настаивают, что это несправедливый стереотип. Мы проецируем грязь на прошлое, чтобы сложился рассказ о прогрессе. «Чтобы мы сегодня смотрелись чистыми, нужно рассматривать прошлое как гору мусора», – говорит Джон Сканлан [289]. Так или иначе, можно утверждать, что грязь не всегда так сильно морально обременяла людей. Когда-то пятно было просто пятном, а не клеймом на личности. Более того, американские фермерские семьи в начале и середине XIX века не просто не брезговали грязью, а даже «все еще высоко ее ценили», пишет Сьюллен Хой. «По их мнению, она не только порождала жизнь, но и была верным признаком скромности, честного труда и физической подготовки»[290].

Чистота была вопросом благородства и вежливости. Люди старались мыться и надевать лучшую одежду перед воскресными походами в церковь, но вот «наряжание» в остальное время, когда ждет работа, считали просто-напросто «бахвальством».

Кэтрин Бичер, давая наставления по «домашнему хозяйству» в трактате 1841 года, рекомендовала просто соблюдать аккуратность и порядок – не надо, чтобы все сверкало, потому что безупречная чистота непрактична [291].

Тем не менее в XIX веке грязь превратилась в настоящий кризис для промышленного Лондона. Новая интенсивность производства привела к росту бедности, поскольку желающие работать на фабриках заполняли трущобы. В период с 1801 по 1841 год население Лондона удвоилось; в некоторых северных городах вроде Лидса – почти утроилось. Прежние санитарные системы (отходы собирали и продавали фермерам в качестве удобрений) не выдержали новой плотности населения. Проведя целый день на Темзе 7 июля 1855 года, ученый Майкл Фарадей написал письмо в The Times, где рассказал, что река превратилась в «бродящую канализацию», а фекалии около мостов собираются в такие плотные сгустки, что видны на поверхности [292].

И в Великобритании, и в США городские бедняки обычно жили в дешевых кирпичных многоквартирных домах высотой 4–5 этажей (по-английски такие дома называются tenements). Условия там были ужасающими. Вот, например, Чарльз Диккенс в «Очерках Боза» пишет: «Убогие домики, где выбитые окна заделаны тряпьем и бумагой и где в каждой комнате ютится по целому семейству, а подчас и по два и по три даже <…> Грязь всюду: перед самым домом – сточная канава, позади выгребная яма, в окнах сушится белье, из окон льются помои»[293], 6. Санитарные инспекторы в Нью-Йорке описывали обстановку в отчетах похожим образом. В частности, они сообщали, что недавно прибывшие иммигранты живут в сырых подвалах в центре города, в котором никуда не деться от зловоний 173 скотобоен. Сто тысяч городских лошадей производили более тысячи тонн навоза в день. А в Лондоне их было втрое больше – поэтому в 1894 году журналисты The Times прогнозировали, что «через полвека каждая улица Лондона будет погребена под девятью футами[294] навоза»[295].

Густонаселенные города с антисанитарией – рассадники инфекционных заболеваний. В XIX веке мир охватили пять пандемий холеры. В 1832 году болезнь убила 55 тыс. человек в Великобритании. А в 1849 году она унесла еще множество жизней. В числе жертв были люди, пережившие Великий голод в Ирландии, чье здоровье уже и так было подорвано. В США за эти две волны холеры скончались 150 тыс. человек; сопоставимый ущерб понесли Германия, Мексика, Япония и другие страны. Желтая лихорадка, переносимая комарами, распространилась по пароходным маршрутам из Нового Орлеана и охватила Филадельфию с