Пыль. История современного мира в триллионе пылинок - Джей Оуэнс

Queen. Уэйн – который, помимо всего прочего, еще и поэт – заговорил о «распыленном повествовании: черном снеге, опускающемся на белые страницы». Тут я рассмеялась. Наши приключения всегда заканчивались такими поразительными совпадениями.

Если современность населена призраками, то Равнины – особенно: там призраки и уже утраченного фермерского процветания, и мира коренных народов, уничтоженного ради этой прибыли. Да и сама пыль – тоже призрак, угрожающий вернуться.

Ученые опасаются, что продолжения Пыльного котла не избежать.

В 2020 году исследователи из Университета Юты сообщили, что уровень пыли в атмосфере Великих равнин ежегодно растет на целых 5 %[270]. Да, методы ведения сельского хозяйства значительно усовершенствовались с 1930-х годов (например, теперь фермеры меньше пашут – если пашут вообще), но в то же время обрабатывается все больше земли. Этому способствовал спрос на биотопливо, стремительно растущий с конца нулевых. Проблема в том, что эта земля в основном очень восприимчива к засухе и почвенной эрозии – иначе ее бы уже давно возделывали. А потому ученые предупреждают: «Если Великие равнины станут еще суше, а это возможно при имеющихся сценариях изменения климата, то все сложится для повторения Пыльного котла, разорившего Средний Запад в 1930-е годы». Возможные последствия для здоровья – менингококковый менингит, «долинная лихорадка» и четырехкратное увеличение числа госпитализаций из-за сердечно-сосудистых и респираторных заболеваний к концу столетия [271]. Это еще одна экологическая – и гуманитарная – катастрофа.

Американскую глубинку охватило нечто куда суровее обычной засухи. Теперь в регионе – мегазасуха: это термин для обозначения крайне низкого количества осадков на протяжении десятилетий. Период без дождей, из-за которого случился Пыльный котел, был короче. Это вообще самая мощная засуха с конца XVI века и вторая по силе с 800 года. Эпицентр – западнее, в Нью-Мексико, Аризоне, Неваде и Юте, однако засуха все равно опустошает равнины в Колорадо и Небраске, а также цепляет окраины Оклахомы и Канзаса. «Похоже, это только начало более очевидной тенденции к мегазасухе, поскольку продолжается глобальное потепление, – пишут исследователи. – И с такой масштабной засухой современное общество еще не сталкивалось»[272].

Согласно прогнозам специалистов по сельскохозяйственному моделированию, еще одна многолетняя засуха, сопоставимая по масштабам с Пыльным котлом, способна истощить американские запасы пшеницы на 94 % и вызвать каскадные потрясения в мировой продовольственной системе[273]. Повышение температуры – отдельная угроза. Ожидается, что к 2050 году средний летний максимум на Равнинах только раз в шесть лет не будет превышать аномальный уровень лета 1936 года. В остальных случаях даже при нормальном количестве осадков сильно пострадает урожай кукурузы. Ущерб будет таким же, как от Пыльного котла [274].

Так что, возможно, дни высокотехнологичной модели сельского хозяйства на Равнинах сочтены. Наверное, в этом и заключался урок Пыльного котла, но потом агробизнес в течение 70 лет брал в долг у глубокого прошлого, чтобы отсрочить неминуемое. Какое-то время эта схема, кажется, работала. Но в итоге все равно придется платить по счетам за вековое экологическое доминирование.

* * *

Тысячи лет на огромных лугах Равнин жило очень мало людей. Свидетельства существования здесь ранних палеоиндейских культур скудны – обычно это кремневые наконечники, не более. Небольшие кочевые группы охотников-собирателей почти не оставили следов.

В начале XVII века Британия основала 13 колоний вдоль Восточного побережья США. С каждым поколением их население удваивалось: к английским поселенцам добавились немцы, шотландцы и ирландские протестанты, искавшие религиозной свободы, а также осужденные и порабощенные африканцы, которых доставили сюда насильно. Колонизаторы стали продвигаться в глубь страны, принося с собой смертельные волны эпидемических заболеваний. Из-за этого на половине континента сработал эффект домино: племенные общины, оказавшиеся на их пути, бежали и вытесняли другие племена. Шайеннов из района Великих озер вытеснили западнее к двум Дакотам, а затем южнее – в Оклахому. Там шайенны объединились с арапахо и выдавили еще южнее народ кайова. Команчи, в свою очередь, около 1700 года переселились из Вайоминга на самые южные равнины. Там они украли у апачей лошадей (которых те когда-то отняли у испанцев) и захватили их охотничьи угодья, где обитали бизоны.

В результате этих сдвигов возникла поразительная культура воинов – по-прежнему кочующих, но теперь быстрее и дальше. Всадники могли догнать стада бизонов и на них охотились. Сначала – с луком и стрелами, потом – с огнестрельным оружием. Именно лошади сделали Равнины полностью обитаемыми, поскольку позволили индейцам преодолевать обширные расстояния для обеспечения надежных поставок продовольствия и ресурсов на эту нестабильную и склонную к засухе землю. Обилие бизонов (их было 25–30 млн) обеспечивало определенную кочевую роскошь: люди шили одежду и богато украшали бисером, бахромой и иглами дикобраза. Дружественные группы собирались вместе и устраивали замысловатые церемонии вроде Пляски Солнца[275]. А враждующие племена воевали и устраивали бесконечные набеги – и в этом контексте ценность лошадей тоже трудно переоценить. Культура индейцев с Равнин впоследствии стала определять образ индейца для белой американской аудитории и не только [276].

В этом обществе царило не излишество, а общепризнанное экологическое равновесие и глубокая взаимность с природой. Романист Н. Скотт Момадей из племени кайова писал, что «человек вкладывал себя в ландшафт и одновременно включал его в собственный наиболее фундаментальный опыт»[277]. Для индейцев природа Равнин не была безжизненной собственностью или ресурсом для эксплуатации. Они видели в ней нечто живое, с чем материально и духовно «состояли в отношениях» со взаимозависимостью и взаимной заботой. Население стабилизировалось на уровне примерно 10 тыс. человек. В среднем это один житель на 31 квадратную милю[278]– значение намного ниже, чем во все еще малонаселенном округе Симаррон (два человека на квадратную милю, то есть на 2,5 км2). При этом жизнь не была сосредоточена в одном месте: люди переселялись в зависимости от перемещений бизонов, времен года и климата. Делали они это, пишет Дональд Уорстер, из «их предположения о полной зависимости [от природы]» и «нежелания рассматривать даже возможность каких-либо других отношений» с лугами Равнин [279].

* * *

Там, где практика землепользования прочно утвердилась и стала основой экономики страны, принятие новой программы землепользования, соответствующей ограничениям, налагаемым природной средой, вполне может повлечь за собой социальную и политическую революцию.

Грэм Вернон Джекс и Роберт Орр Уайт, 1939

Может ли когда-нибудь срастись метаболический разрыв? Карл Маркс считал, что может.

Однако капиталистические рыночные силы, по его мнению, никогда не станут решением проблемы, поскольку главенствует стремление получать преимущество и извлекать прибыль, а это неизбежно ведет к экологической недолговечности, истощению и кризису. (История