Мирошников. Дело о рябине из Малиновки - Идалия Вагнер

Однажды как раз в такую минуту депрессии ему под руку попалась Клавдия с неуместным вопросом про то, когда хозяин снимет другую «фатеру», потому как ее новая приятельница, с которой она познакомилась на базаре, очень сильно хвалила дом, где живут ее хозяева. Рассказ о том, что в тот прекрасном доме есть «листричества» и не нужно лампы и свечи жечь, совсем покорил Клавдию, и она намерилась заинтересовать хозяина возможностью снять жилье в доме с такой диковиной.

В ответ на хитрый заход своей экономки, что керосин нынче дорог и нужно жить в доме с «листричествой», Мирошников вспылил и пообещал уехать в деревню, где надо будет жить при лучине, копаться в огороде и доить корову.

Обиженная Клавдия, которая в родительском доме и накопалась, и надоилась, ушла в свой закуток, повздыхала там и заключила: «Хозяйка нужна барину. Ишь, какой нервенный стал!»

Сказано это было слишком громко, и Константин за тонкой стенкой услышал. Чуть оторопев из-за того, какие выводы делает глупая баба, он прикрикнул: «Уволю!».

Зря, наверно. К строптивой прислуге он уже привык, менять ее не собирался. Действительно, нервный стал.

После этого в очередной раз в доме Мирошникова на несколько дней воцарилось напряженное молчание. Клавдия, давно раскусившая характер своего мягкосердечного хозяина, потихоньку гнула свою линию. Она молча и аккуратно выполняла свою работу, но так всегда случалось, что лампы она заправляла, когда хозяин был дома. Упрямая прислуга подолгу держала флягу с керосином открытой, чтобы запах керосина пропитывал комнаты, иногда немного его разливала на пол и долго не вытирала. Маленькие неудобства нагнетали обстановку.

У Мирошникова рабочий кабинет находился в здании, в котором уже было проведено электричество, он без Клавы понимал и то, что электричество – это удобно, и то, что надо менять квартиру, но связанных с этим хлопот он боялся и не хотел.

Он понимал, что нужно будет искать квартиру… таких с электричеством мало в городе… надо смотреть варианты… а в прежней квартире такой уютный кабинет… договариваться о цене… конечно, это дорого. Надо бы узнать, сколько просят за такие квартиры, но… не сейчас, позже, если дурная Клавка не спалит дом этим керосином. Да и жалованье, не сказать, чтоб сильно великое было. Электричество – это, конечно, прогресс, но уж очень дорогой. Наверно.

Вот если бы была супруга… Машенька… Тогда конечно. А сейчас – и так хорошо.

На этом этапе обычно все думы о смене квартиры заканчивались. Молчаливый бойкот со стороны Клавдии был уже привычным и, по правде говоря, Константин не очень сильно из-за него переживал. Вообще не переживал.

Поэтому когда в кабинете на столе рядом с компасом вдруг оказался сверток, а в нем несколько листков бумаги, исписанных знакомым почерком, и неаккуратно вырезанный кусочек женского вязания в виде грозди рябины, он понял, что придется потрудиться, чтобы добиться у своей экономки связного рассказа о путях появления этого послания.

Но прежде нужно было почитать написанное, тем более, что текст оказался очень небольшим.

***

Опус третий

Самое лучшее время в дальнем походе – это, конечно вечер, когда кони уже распряжены, обтерты и отправлены пастись. Тогда весело разгорается уютный костерок, в котле кипит вода из ручья, а записной кашевар Афонька налаживается готовить ароматный кулеш, заправленный добрым куском сала.

Можно улечься на землю и смотреть на яркие звезды на черном небосводе, ожидая своей порции ароматного хлёбова. Рядом лежат в блаженном отдыхе ставшие уже почти родными мужики. Почти все что-то делают привычное и необходимое в походе: кто чинит развалившуюся обувь, кто прилаживает новую заплату на порты, кто помешивает в котле большой ложкой, кто чистит доставшуюся от врага пистоль или доброе ружьишко, кто точит неведомо как попавшую в руки казацкую удалую сабельку. Все благостно, тепло и душевно.

А после еды, после того, как съедена последняя ложка наваристого кулеша, можно снова растянуться на теплой земле и негромко разговаривать о том, о сем, о житейском. Очень часто мужики говорили о своих семьях, оставшихся в деревнях, о том, что надо вернуться до уборки урожая, о том, что государь-батюшка обещал всем по коровке и лошадке, а это такая подмога в хозяйстве, что э-ге-гей!

Говорили о том, что теперь всех мздоимцев батюшка велит извести на корню, а значит, придет счастливая спокойная жизнь, когда мужику остается только землю пахать, да хлеб растить. Лепота!

А царь-батюшка к мужику-то душевный больно. Понимает чаяния мужицкие, да и сам крепкий да удалой. Одежды царские носит только порядку ради. Говорит, что нельзя ему иначе. А сам он здоровый – ох, здоровый! Всякий-разный его одолеть не сможет. Ни холод, ни жара, ни голод его не берут – все переможет батюшка. А уж как лошадушек любит-лелеет, сам не гнушается обихаживать. Да в походе любит быть в обычной казацкой одежке.

Потом говорили о своем, домашнем. Мужики рассказывали, у кого какая жена умелица да искусница, дочки все как на подбор красавицы, а сыны – могучие богатыри. Балагур Андриашка Казанский по заведенному им самим обычаю принимался свататься к девам на выданье – ко всем сразу, оттого мужики покатывались со смеху и шутили, что у того женилка не выросла, хотя, конечно, Андриашка свой мужик, надежный, и стреляет метко. А о чем еще разговаривать у костра, когда уже почти дошли до пункта назначения, куда направили обоз лихие командиры и славный атаман Салават Юлаев – городок Бугульма, что стоит на речке Бугульминке.

А зачем и почему нужно обоз туда гнать никто не знал, кроме старшОго Азата Усманова, который только сам разговаривал о том с атаманом Салаватом. Азат следил за сохранностью груза, все время что-то подвязывал, подправлял, чтобы ничего не вывалилось. Когда у одной телеги сломалась ось, он самолично разгружал какие-то мешки, а потом снова загружал.

И пушечку небольшую им в обоз выдали. Она ехала на отдельной телеге, но при случае ее можно было спустить на землю и стрелять по врагам небольшими ядрами. Кто мог напасть на обоз – не говорили, но пушкарь Муса все время пушечку свою обихаживал, и вообще был на особом положении в отряде.

Когда Муса был особенно благодушен, удалось рассмотреть жуткую монстрину. Совсем близко Муса все равно не подпускал, но все же увидели странные письмена SIBIR6 KB|1725. Пушкарь, красуясь своим особым положением, говорил иноземными словами: торель, цапфа. Оно, конечно, важная штука, и громыхает сильно.

А еще у костра пели –