Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

всегда справедливый. С любовью вспоминаю я тоже моего старого батальонного командира, майора фон Плюскова. Это был великан среди и без того рослых офицеров полка; он славился как фронтовик, и его любили, несмотря на его строгость, как неизменно доброго начальника.

То, чему я тогда научился в первом гвардейском пехотном полку, послужило базой для всей моей военной карьеры. Здесь я вполне оценил великое значение верности в малом, железной дисциплины, лишь по недоразумению опороченной прусской муштровки и понял, что только этими средствами удается связать множество голов и сил в одно мощное целое. Воспитанная на этих началах армия одержала великие, незабвенные победы 1914 г. В долгие годы войны пришлось, к сожалению, все более и более отклоняться от этой испытанной старопрусской системы обучения, что отразилось крайне пагубно на армии и ее боеспособности.

В общем, моя офицерская жизнь была удивительно хороша. Я был молод и здоров, с увлечением служил, и вся жизнь казалась мне залитой солнцем. В дружеском кругу дорогих мне сверстников я пользовался благами товарищества, этого главного источника силы прусского офицерства. Увы, сейчас зеленый дерн на равнинах Франции или России покрывает прах большинства этих мужественных и верных людей, бывших тогда столь же молодыми и веселыми и столь же верившими в жизнь, как я. Вокруг меня стало пусто.

Три милых друга были мне тогда и позже в течение многих лет особенно близки: то были лейтенанты граф Финкенштейн, фон Ведель и фон Митцлафф. Они делили со мной радости и горести, пока судьба не разлучила нас навсегда. Финкенштейн и Ведель пали в рядах нашего старого прекрасного полка – дорогой мне Ведель у Колонфей (Colonfey), а храбрый Финкенштейн во главе своей роты у Бапома. Митцлафф был в годы войны некоторое время адъютантом в моем штабе, принял затем эскадрон на востоке и вернулся наконец батальонным командиром на Западный фронт. Печальной дымкой подернуто воспоминание о моей последней встрече с этим верным товарищем. То было летом 1918 г., незадолго до последнего большого наступления под Реймсом. Будучи в штабе моей храброй седьмой запасной дивизии, я случайно узнал, что мой друг Митцлафф стоит со своим батальоном вблизи. Я сейчас же отправился к нему и нашел его в небольшой полуразрушенной снарядами избушке. Сидя на сломанной походной кровати за бутылкой вина, добытой им откуда-то в честь моего приезда, мы долго беседовали с ним, вспоминая прошлое и обсуждая будущее. Мы оба знали, как серьезно положение и как наши войска переутомлены. Однако Митцлафф не унывал. Потом долгое пожатие рук, и я вернулся в свою штаб-квартиру, а он двинулся со своими солдатами на передовые позиции. Три недели спустя я стоял у его свежей могилы.

Несколько дней спустя после нашей встречи он пал героем, ведя свой батальон в атаку на неприятельские позиции. Он был последним из моих трех друзей.

Целый год я оставался в первом гвардейском пехотном полку. Распределение занятий каждого дня регулировалось расписанием, которое накануне вечером вывешивалось около моей кровати. Для сна в эту зиму оставалось немного времени, так как положение мое заставляло меня бывать на придворных торжествах и на многочисленных частных вечеринках. Часто я ложился только в два часа ночи, а в семь часов утра я уже был в казарме, где занятия продолжались до 12, а потом от 2 до 5 ч. Иногда мне приходилось еще вечером после ужина ходить на дежурства для надзора за чисткой и починкой оружия и остальной амуниции. Именно эти дежурства были мне особенно дороги. Когда мои гренадеры при свете лампы сидели за своей работой, это был самый удобный случай сближения. В это время можно было поговорить с ними как с людьми об их мелких личных радостях, заботах и желаниях. В такие вечера они мне рассказывали о своих домашних делах, и глаза их разгорались; а порой затягивали хором солдатскую или народную песню. Если бы те умные господа, которые теперь столько кричат о деспотизме и живодерстве старого милитаризма, были свидетелями этих вечеров, они приобрели бы более серьезное знание дела.

И в мою бытность офицером и в более поздние годы я посвящал, насколько мог, весь свой досуг спорту. Не только потому, что это соответствовало моим наклонностям, но и потому, что я считал культивирование спорта для себя, как для будущего главы государства, особенно важным.

Общение на почве спорта, более чем какая-либо другая форма общения, пригодно для устранения разделяющих людей внешних и внутренних границ; ибо здесь исключительно решает достигнутый фактически и явный всегда результат. Кто его достигает – юнкер ли, коммерсант или рабочий, христианин ли, еврей или магометанин – это безразлично. Поэтому я часто посещал велосипедные гонки, футбольные матчи и другие спортивные празднества и поощрял их, когда представлялся случай, назначением призов. Правда, и это было мне поставлено в минус: настоящий-де кронпринц должен был бы, сохраняя свое достоинство, держаться в стороне от таких шумных затей. Пусть будет так: я и не хотел быть идеалом кронпринца предуказанного типа, и это дало мне возможность, благодаря спорту, ознакомиться с жизнью, потребностями и желаниями многих слоев народа, с которыми мне иначе, по моему воспитанию, едва ли бы пришлось соприкоснуться.

Но прежде всего я был в то время и телом и душой солдат, и я не преувеличиваю, утверждая, и что я накануне радовался службе следующего дня.

Обучение солдат и общение с ними, строгая старопрусская выправка, полезные для здоровья телесные упражнения в любую погоду, гордость своей полковой формой – все это было мне дорого в моей службе.

Как и любое жизненное дело, так и солдатскую службу следует нести всей душой, с истинной любовью и самоотвержением; как начальник, так и подчиненные должны быть проникнуты этим духом.

Служба краткосрочная, но требующая крайнего напряжения сил, – подобранность и дисциплина, – чистота и пунктуальность, кара за небрежность, за пассивное сопротивление. И ко всему тому – сердечное отношение к самому последнему и неспособному новобранцу. Веселый дух в казарме, возможно больше отпусков, исключительные награды за исключительные достижения, – словом, вносить солнечный свет в солдатскую службу! Вот те начала, которыми я руководствовался.

Май 1919 г.

Два печальных праздника отпраздновал я в эти майские дни. Шестого мне исполнилось тридцать семь лет. Из дорогих мне писем моих близких и по многочисленным знакам внимания, дошедшим до меня со всех концов родины, я узнал, что есть еще люди, мне преданные, не отвернувшиеся от меня, не соблазненные неистовой клеветой и травлей. Так же население Голландии и острова оказало мне много трогательного сочувствия и расположения: маленькие подношения, которыми заботливо скрашивалось мое скудное хозяйство, и цветы – так много цветов, что