Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

входить в душевный мир незрелых мальчуганов и находить там естественную опору для воспитательного воздействия. Ведь мы были тогда еще настоящими детьми! Он не признавал ничего, кроме службы и долга, школы и работы, – и снова службы и работы. Когда я несколько подрос, между нами часто происходили столкновения. В молодости я, конечно, не был образцовым юношей, чье место в витрине мужского пансионата, – но я никак не могу поверить, чтобы во мне было такое множество недостатков, какое ежедневно во мне находил генерал фон Линкер. Кроме того, меня часто оскорбляла его чопорная и крутая манера обращения, хотя с его стороны тут не было никакого умысла.

Именно генералом фон Линкером пользовался впоследствии кайзер в течение многих лет в качестве посредника, для улаживания возникавших между нами недоразумений и конфликтов. Я, конечно, признаю с благодарностью, что генерал фон Линкер никогда не злоупотреблял этой навязанной ему ролью для обострения трений – это противоречиво его прямому и благородному характеру; но я не могу скрыть, что иногда его порою резкие выступления без всякого повода с моей стороны не только не смягчали разлада, а углубляли его.

Супругу генерала мы, кадеты Плёнского корпуса, очень любили.

В Плёне тогда устроили для моего брата Эйтеля Фридриха и для меня особые школы принцев. Каждый из нас получил трех товарищей. Общение с остальными кадетами нам не было запрещено, но – все из-за того же упомянутого выше воспитательного принципа, – на это смотрели косо. Правда, мы не особенно считались с такой изоляцией и с первых же дней пользовались каждым случаем, чтобы вступать и со всеми остальными кадетами в самые тесные товарищеские и дружеские отношения. Футбольные матчи, лодочные гонки, битвы снежками, все это – дорогие мне воспоминания детства. Многие из тогдашних моих товарищей по корпусу, принадлежавшие к самым различным общественным кругам, сделались моими добрыми друзьями, с которыми меня и в дальнейшей жизни связывали и до сих пор связывают самые крепкие узы. Во время войны я часто встречал где-нибудь далеко во Франции того или другого из моих корпусных товарищей, и тогда, несмотря на страшную серьезность момента, на короткое мгновение перед нами вставало, как мимолетная улыбка, воспоминание о тех далеких, беспечных годах юности.

По моему особому желанию мне разрешили в Плёне поступить в учение к токарю. В доме Гогенцоллернов принято, чтобы каждый принц учился какому-нибудь ремеслу. В общем, не следует, конечно, относиться к этому ученичеству слишком трагически. По историческому происхождению – это, прежде всего, красивый жест, символ.

Я не знаю, могло ли бы приобретенное в Плёне знание токарного искусства оказать мне практическую помощь в жизни, хотя я и впоследствии занимался им с охотой. Но я знаю лишь одно: мастер и ученик отнеслись к делу честно и добросовестно.

Мой добрый хозяин заставлял меня серьезно работать, и я делал эту работу с искренним удовольствием, тем более что вся окружающая обстановка – и скромное, опрятное хозяйство, и самый уклад жизни немецкого ремесленника – мне чрезвычайно нравилась.

Здесь, на острове, потребность физической работы, вновь пробудившаяся у меня в последние недели весны, привела меня в кузницу Яна Луйта. Когда я работаю под его руководством, а сынишка его раздувает мехи, и железо под моими ударами брызжет искрами, я часто вспоминаю мое учение в токарной мастерской в Плёне.

К нашим знакомствам в Плёне принадлежали, кроме товарищей по корпусу, семьи учителей и некоторые ученики местной гимназии, с которыми мы поддерживали дружеские отношения. Кроме того, у меня было несколько «друзей» среди местных крестьян. Бывая у них, я часто сам брался за плуг. Как я гордился, когда мне удавалось провести ровную и прямую борозду!

Попутно я должен упомянуть еще об одном событии детства, хотя оно и относится к 1887 г., то есть к более раннему времени. Это – первое морское путешествие, особенно сильно занимавшее тогда мое детское воображение.

Королева Виктория[13] праздновала пятидесятилетие своего царствования, мои родители поехали в Англию на торжества и взяли меня с собой.

Старую королеву я увидел впервые на большом празднестве в Сент-Джеймсском парке, сидящей в кресле на колесиках перед великолепной, богато убранной палаткой.

Она была со мной очень ласкова, долго гладила меня по голове своими прекрасными, слегка дрожащими старушечьими руками и поцеловала меня. К сожалению, я совершенно не могу припомнить того, что она мне говорила. Помню только, мое воображение занимала не усталая старушка, а два исполинских индуса, стоявших на карауле перед ее палаткой.

Огромная толпа, наводнившая Сент-Джеймсский парк, толпа, в которой были представлены почти все народности земного шара, произвела тогда на меня глубокое впечатление. Правда, по молодости своей я не мог еще понять великой символики этого зрелища, символики мирового могущества Англии; я лишь благоговейно впитывал в себя подавляющее богатство нахлынувших на меня впечатлений. Но и этого было достаточно, чтобы предохранить меня на всю жизнь от неправильной оценки Англии.

Период до начала XIX столетия обнимает мое детство и отрочество. Последующие годы – были для меня годами учения. После сдачи экзамена на аттестат зрелости я был 6 мая 1900 г. объявлен совершеннолетним и зачислен отцом в первый гвардейский пехотный полк, в котором по традиции каждый прусский принц начинал свою военную службу. Это был хороший обычай, ибо полк выделялся своей образцовой службой, и юных принцев подвергали здесь основательной муштровке. Впоследствии меня причислили в чине лейтенанта ко второй роте, которой когда-то командовал отец. Я говорил себе: «Здесь ты делаешь первые шаги по тому пути, который через годы учения должен тебя привести к великим жизненным задачам».

Исполненный юношеской веры в свою жизнь и свою будущность, я горел святым желанием честно и добросовестно исполнить свой долг. Никогда не забуду того великого момента, когда я в старой дворцовой капелле в Берлине присягал моему державному отцу и верховному вождю.

Казармы первого гвардейского пехотного полка, полковой дом и офицерское казино стали теперь моей новой родиной, а военная служба – моей новой школой. Мой ближайший начальник, командир моей роты граф Ранцау был типом старого опытного и добросовестного прусского фронтовика. Отличаясь исключительной пунктуальностью, совершенно не щадя себя и целиком отдаваясь службе, он предъявлял к офицерам и солдатам самые строгие требования. Точность в мельчайших подробностях и строгость ко всякому попустительству сочетались в нем с чувством справедливости и сердечной теплотой. За развитием каждого из своих подчиненных он следил с одинаковым вниманием. Рота его глубоко уважала. Теперь этот превосходный человек покоится перед Реймсом во французской земле.

Общей любовью и уважением пользовался также мой первый полковой командир полковник фон Плеттенберг[14]. Это был идеальный начальник, не дававший спуску, но