Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

Голландию не хуже своей прекрасной Баварии, всегда преданный, умный и трогательный в своей заботливости барон Гюнефельд, бывший раньше вице-консулом в Маастрихте. Затем несколько немецких коммерсантов, верные и готовые к жертвам люди, которым я обязан благодарностью на всю жизнь. Итак, неизменной остается лишь забота о родине и тоска по ней и по тем людям, с которыми я связан.

Не об этом, однако, – о той другой жизни, которая в уединении острова кажется мне иногда такой далекой, как будто долгие годы меня от нее отделяют, – вот о чем я поведу речь.

* * *

Как наследника престола, меня воспитывали в духе тех особых воззрений, которые по традиции считались обязательными для прусского принца. Сомнений в их годности или правильности ни у кого в семье не возникало, ибо все в молодости пошли по той же самой дороге. Я отнюдь не отрицаю ценности именно старопрусских традиций, но я думаю, что обычное, скованное узкими рамками, воспитание принца, в котором строгость придворного этикета вместе с опасливой заботливостью родительского дома совершенно связывают воспитателя, учителя и советчика, скорее пригодно создать человека неоригинального, способного разве только на успешное выполнение чисто представительных функций, чем образовать современную личность, прочно укорененную в реальной жизни нашей эпохи. Поддайся я этой системе воспитания, и она неизбежно завела бы меня со временем на совершенно замкнутую, одинокую и отчужденную от мира позицию. Самое худшее при этом я вижу не в той китайской стене, которая окружает воспитанника, а в вызываемой таким методом воспитания неспособности эту стену замечать. Так создается иллюзия свободы, а вместе с тем и полная ограниченность умственного кругозора.

Уже рано – сначала инстинктивно, следуя природным наклонностям, – а затем в более зрелом возрасте, вполне сознательно и обдуманно, я сопротивлялся всем попыткам низвести все, что было во мне самобытного, к общему уровню «нормального» прусского принца. Здесь столкнулись две диаметрально противоположные друг другу точки зрения. С одной стороны – традиционная, особенно выдвинутая в царствование моего отца идея о «возвышенном» (Erhabenheit) положении государя, который должен – как это выражено в самом слове – будь он князем, королем или кайзером, стоять неизмеримо выше своих подданных. А с другой стороны – мое убеждение в том, что правителю надлежит знать жизнь из собственного опыта, ту настоящую жизнь, которою живет во всех своих слоях народ. Должен только добавить, что мои попытки остаться верным этой идее и в своих поступках были причиной многих неприятностей и столкновений.

Наше воспитание и общий уклад нашей жизни в родительском доме были самые простые. Нас отнюдь не баловали и менее всего это делали наши военные воспитатели. Первым из них – мне было тогда семь лет – был впоследствии известный генерал фон Фалькенгайн[11]. О нем я вспоминаю с чувством особо глубокого уважения и благодарности. Он меня не изнеживал, ничего мне не прощал и внушил мне уже в эти ранние годы, что мужчина не должен знать слов: опасность и страх. Стойкую бодрость убежденного солдата в лучшем смысле слова передал он мальчику. С раннего детства я был страстным любителем лошадей и верховой езды. На наших прогулках верхом по дивным окрестностям Потсдама генерал фон Фалькенгайн устраивал всегда так, что нам приходилось на пути преодолевать препятствия. Плетни, заборы, ограды, канавы и ямы заставлял он нас брать без оглядки. «Возьмите препятствие сначала сердцем, – говаривал он при этом, – все остальное потом уж приложится». Слово это я проношу через жизнь, и каждый раз, когда переживаю что-нибудь тяжелое, да и теперь, в эти серые часы гнетущего одиночества и отчаяния, я вижу и его перед собой и оно снова вселяет мне бодрость своей простой солдатской мудростью.

Еще мальчиком я должен был упражняться в роли вестового и разведчика. Точно так же меня обучали чтению карт. Нашему телесному развитию служили гимнастика, маршировка и плавание.

К моим отроческим годам относится одно событие, глубоко запавшее в мою юную душу; я должен был представиться князю Бисмарку, – на этот раз официально, по-настоящему, – не так, как в то памятное утро, когда я ворвался в его рабочий кабинет.

От отца я получил приказание надеть форму и встретиться с ним в Фридрихсруэ – там мы собирались отпраздновать исполнившееся восьмидесятилетие старого канцлера. Надеть форму – было для меня в ту пору всегда величайшим счастьем; теперь же оно было сугубо великим, ведь мне предстояла встреча с тем человеком, которого я своим здоровым инстинктом чтил, как героя древнегерманской саги! В ночь перед поездкой я не сомкнул глаз!

Бисмарк сильно страдал тогда подагрой и встретил нас, опираясь на палку, в замке.

За завтраком он поразил меня своей свежестью и живостью. Однако, кроме этого общего впечатления, у меня ничего не сохранилось в памяти; помешало тому возбуждение, овладевшее мною по случаю моего первого «официального» выхода. Кроме того, – я должен в этом признаться – меня немало смущал тогда большой дог князя, неожиданно из-под стола положивший мне на колени свою холодную влажную морду и недвусмысленно ворчавший каждый раз, когда я пытался незаметно от него избавиться.

После завтрака отец мой сел на коня и присоединился к полку альберштадских кирасиров, шефом которого был назначен канцлер. Полк этот, выстроенный на поляне недалеко от замка, ожидал во главе с Его Величеством прибытия старого князя. Я удостоился чести ехать с ним в коляске. По дороге князь с подлинно отеческой ласковостью показывал мне красоты парка в Фридрихсруэ.

Мой отец сказал очень красивую речь и вручил князю саблю великолепной работы. Князь ответил немногими, но сильными словами.

Потом мы поехали домой. Я заметил, что старый канцлер очень устал; долгое стояние, по-видимому, чересчур его утомило. Он дышал тяжело и порывисто и пытался расстегнуть стеснявший его воротник формы, но безуспешно. Тогда я, сам пугаясь своей смелости, быстро наклонился и помог ему. Он приветливо кивнул головой и с благодарностью пожал мне руку.

Мы уехали в тот же день после обеда.

В этот чудный день, который мне особенно дорог среди моих воспоминаний детства, я в последний раз видел величайшего немца XIX века.

Наше научное образование мы получали в начале через домашних учителей. Я считаю это принципиально неправильным, так как домашнее обучение совершенно устраняет благотворное влияние товарищеского соревнования. Когда я впоследствии четырнадцатилетним мальчиком в апреле 1896 г. поступил в кадетский корпус в Плёне (Plön), в моих познаниях обнаружились крупные пробелы, которые пришлось заполнить занятиями в сверхурочные часы.

В этот Плёнский период моим гувернером и гувернером моего брата Эйтеля Фридриха был генерал фон Линкер[12], тип благородного прусского офицера старой школы. Его исключительно серьезной натуре было порою нелегко