Воспоминания о моей жизни - Вильгельм Фридрих Виктор Август Эрнст Гогенцоллерн

К концу месяца, по соглашению с голландским правительством, я мог на один день оставить остров и, после невыразимо тяжелого одиночества последнего полугода, отпраздновать в имении барона Врангеля у Омерфорта свидание с матерью. Отпраздновать ли? Не знаю, уместно ли это слово для изображения тех часов, которые мы провели, гуляя по цветущему розами саду, – одни, – рука об руку, и я, как прежде, мог чистосердечно высказать ей все, что меня угнетало. Ибо к ней, чуткой и в скромности своей проницательной и умной женщине, я и раньше всегда прибегал, когда мой смятенный дух нуждался в мудром и целительном материнском водительстве. Так было во времена детства и отрочества, так было, когда я носил уже форму лейтенанта и позже – на трудном и ответственном посту; так осталось и доныне, в эти краткие часы, когда мы, после первого волнения свидания, снова обрели внутреннее равновесие. Никогда раньше я не ощущал так глубоко ее душу и кровь в моей крови и моей душе.

Ко времени моей первой службы в первом гвардейском пехотном полку – а именно к началу 1901 года, относится печальное семейное событие, приведшее меня снова в Лондон: смерть моей прабабушки, королевы Англии Виктории. После той встречи с ней в Сент-Джеймсском парке, когда моим детским воображением завладели окружавшие ее экзотические фигуры, – настолько, что от нее самой я сохранил лишь внешнее впечатление, – я виделся с ней еще дважды. И каждый раз ее образ глубже запечатлевался во мне. Я постигал волевую и всегда твердо идущую к цели деятельность этой значительной женщины. Зимой 1901 г. я должен был оказать ей последние почести. Королева скончалась в прекрасном замке Осборн на острове Уайт. Гроб поставили в небольшом покое замка, превращенном в часовню. Английский военный флаг покрывал гроб, и шестеро самых рослых гвардейских офицеров – гренадеров – несли при нем почетный караул.

В своей великолепной форме, в высоких медвежьих шапках, со скорбно склоненными головами, со скрещенными на эфесах шпаг руками, – они недвижно, подобно бронзовым рыцарям, охраняли последний сон своей королевы. Усопшая королева была перевезена в Лондон на броненосце «Виктория и Альберт». В продолжение всего переезда, длившегося добрых три часа, мы ехали между двойной шпалерой судов всего английского флота, приветствовавшего королеву из своих орудий в последний раз. Траурное шествие по Лондону было грандиозным. Потрясающая сцена разыгралась в Виндзоре, по пути к мавзолею Фрогмор-Лодж.

Был морозный зимний день. Поезд с останками королевы опоздал на несколько часов. Когда процессия двинулась с вокзала, артиллерийские лошади, впряженные в траурную колесницу, неожиданно заартачились. Одна из них запуталась в постромках: гроб закачался и грозил упасть. Тогда принц Людвиг Баттенбергский[15], командовавший флотским дивизионом, выстроенным шпалерой вдоль процессии, отдал краткий приказ: мгновенно лошади были выпряжены, и триста английских матросов впряглись в колесницу. Мерным, еле слышным шагом довезли они свою королеву к месту ее упокоения.

Весной 1901 года кончился срок моей службы в чине лейтенанта. Для завершения научного образования я поступил, по примеру отца, в Боннский университет. Четыре семестра в старой Alma mater были для меня двумя чудными годами, полными серьезной работы и студенческого веселья, среди рейнской красоты и жизнерадостности. По традиции я вошел в корпорацию «Боруссия»[16]. Но я не превращался в настоящего боннского пруссака, так как у меня, вопреки строгим обычаям этой корпорации, были друзья и в других корпорациях боннского студенчества. Я чисто по-спортсменски радовался участию в фехтовальных упражнениях, подготовке к острой мензуре. Я охотно сам испробовал бы острого клинка. Но мне пришлось от этого отказаться, так как я, согласно военному уставу, в качестве офицера мог позволить себе употребление оружия лишь в серьезных случаях. Пристрастие к фехтованию на острых клинках мне вполне понятно, и я не отрицаю воспитательного значения мензуры для глаза, руки и нервов; тем не менее, мне кажется, что немецкие студенческие корпорации ей злоупотребляют. Как в вопросах фехтовальных, так и в традиции обязательной выпивки (которой я, будучи студентом, неохотно подчинялся), наше суровое время властно требует уничтожения некоторых выродившихся обычаев. Любить действительно свою германскую родину во всем ее несчастии и унижении, – значит ныне работать, работать. Это касается и нашей молодежи, которая, работая над собственной личностью, создает ценности, определяющие, быть может, судьбу грядущих поколений.

Досугом, которым я располагал вне занятий и участия в корпорации, я пользовался для общения с людьми самых различных общественных кругов Рейнской области. С благодарностью я принимал гостеприимство семей профессоров, коммерсантов и промышленников, встречавших меня с чисто рейнской сердечностью. Для меня, соприкасавшегося до сих пор преимущественно с военным кругом, эти новые знакомства были источником сильных впечатлений, обогащавших, наряду с научными занятиями, мое духовное содержание. Научным занятиям я отдавался с искренним рвением. И доныне я с благодарностью вспоминаю выдающихся ученых, бывших моими руководителями и советчиками: Цительмана, Литцмана, Готейна, Бецольда, Шумахера, Клемэна и Аншюца. С особой признательностью вспоминаю я также блестящие лекции крупного государствоведа Цорна, моего старого учителя, с которым меня до сих пор связывают крепкие узы доверия и дружбы. Общение с людьми высокой умственной культуры и корифеями науки, техники, промышленности и политики – вызвало во мне стремление к более серьезному изучению вопросов внешней и внутренней политики, особенно же социальных проблем.

Так же быстро, как военная служба, пролетели два солнечных года моей юности в Бонне. Они дали мне бесконечно много ценного и хорошего: наслаждение природой, связи с умнейшими людьми, рейнскую жизнерадостность и зародыши знаний, развившихся впоследствии в духовное богатство. Расширению моего кругозора способствовали также несколько путешествий, предпринятых мною во время каникул (в конце лета 1901 года по Англии и Голландии) и непосредственно по окончании университета вместе с моим братом Фрицем. Я воспринял эти впечатления с большей интенсивностью и большим пониманием, чем прежде. Когда я вспоминаю эти путешествия, передо мной встают преимущественно два образа – с такой ясностью и выпуклостью, как будто не годы, а недели разделяют нас: Абдул Хамида[17] – последнего султана старого режима, и папы Льва XIII[18]. И странно – как ни различны и противоположны внешний и внутренний облик этих двух людей, они для меня неразрывны, благодаря обстоятельствам, от влияния которых я лишь с трудом могу освободиться. Оба они дали мне нечто совершенно новое и неожиданное; первый, как владыка Ватикана, нетронутого в своей торжественной замкнутости рукою времени; второй – повелитель сказочного царства, не подвластного мерилам и законам западного мира. Первый, – самый выдающийся папа своего века, внушал мне одно только чувство глубочайшего благоговения. Перед вторым, беззастенчивым и