Ромодановский шлях. Начало - Даниил Сергеевич Калинин

полоняников умертвить вздумает или бабу снасильничать, того самого живота лишат за ослушание казачьего походного закона!

Последнее было обращено ко всем бывшим невольником, так что Семён было отвернулся от донца – и тут же похолодел, встретившись взглядом с пронзительно-голубыми, внимательными глазами Григорьева, обращенными именно на Орлова. Бывший рейтар обескуражено замер на месте, не зная, что сказать – но Прохор только кивнул ему… И уже отворачиваясь, негромко бросил:

- Помни про обет свой… Казак.

А вот тут уже по спине Семена натурально мурашки забегали… Он ведь на галере молился безмолвно, про себя! И также безмолвно дал обет, никто рядом услышать не мог, включая запорожца Петра…

Волнение после боя постепенно стихало в людях; павших казаков (их было всего несколько человек) и побитых стрелами гребцов (сгинуло три десятка, да еще с полсотни поранило!) схоронили в земле, татар просто скинули в ближайший овраг, осмотрев тела. Особо богатой добычи не взяли, но русских да малоросских пленников освободили больше четырех дюжин! Последние, среди которых было все больше невольниц, с волчьим блеском в глазах косились на татарских баб да деток – но иные кричали, призывая отдать им их детей… Рожденных от татар.

- Видишь, Семен, как все оборачивается. Вроде из дома силком угнали да снасильничали… А все одно ведь баба ребятенка своего любит больше света белого, от кого бы он не был рожден. Да и татары сыновей, от русских женщин рожденных, за своих признают – им же многоженство позволено! А помимо жен и наложницы… Вот и думай, в скольких из крымчаков, сегодня нами сраженных, текла русская кровь?

Митрофан придвинулся к костру, разведенному под захваченным у степняков котлом – в последнем уже весело булькало варево, в коем плавали крупные куски баранины. Впрочем, казаки не ждали шурпы, подкрепляясь свежей печенью, обжаренной на огне; родич же Орлова так и вовсе измыслил небывалое! Нарезав печенку и сердце не очень большими кусками, он нанизал ее на толстую, крепкую ветку, перемеживая пахучим курдючным жиром. Последний он также нарезал кусками, как и печень – а ветку, воткнув в землю толстым концом, наклонил поближе к огню, изредка переворачивая, подставляя еще не пропеченный бок… Аромат бешеный! Сам Семен, недолго думая, повторил за Митрофаном – а тот продолжил рассуждать:

- Но дети от русских невольниц, воспитанные крымчаками именно татарами, это еще половина беды. Гораздо страшнее снасильничать татарку – и сохранив ей жизнь, уйти. Тогда, быть может статься, годков через пятнадцать-шестнадцать, коли их проживешь, доведется тебе сойтись в сече с собственным сыном… Даже о том не зная.

У Орлова глаза на лоб полезли, как только он помыслил о подобном – а казак, коротко хохотнув, добавил:

- Так что, ежели какая из татарок тебе глянулась, так бери себе в жены! Нет, ну а что? В любви они окорота не знают, мясо вкусно готовят в котлах да на огне… Кохвий, опять же, заваривать умеют! С оселедцем прям хорошо идет!

- Оселедец – это, выходит, селедка? А кохфий – это что за варево такое?

- Да напиток турецкий… Вкусный, кстати! Так что думай, пока на твою татарку глаз никто другой не положил.

На этот раз настал черед Семена кривить губы в ухмылке:

- Не-е, брат. Я обет дал – как можно больше русских людей и прочих христианских душ из полона вызволить. Так что ежели моя татарка чье место займет на струге – полоняника, так из неволи и не вызволенного… Нет, такому не бывать. Лучше скажи – бабам-то, что детей своих зовут, от татар рожденных, дозволено их будет взять?

Митрофан остро так взглянул на родича, после чего кивком головы указал на татарский ясырь:

- Посмотри – зовут многих, а к матерям бросились только девки помладше, да двое мальчишек совсем малых… Покуда ведь мальцы едва ходят, они еще с мамками – но как твердо пошли и заговорили, татары семью разлучают, сами сыновей воспитывают. Ежели упрямится – так плеткой его, иль голодом чуть поморят, а мать куда подальше отсылают, чтобы глаза не мазолила… Малец постепенно к отцу привыкает – ну а там, как втолкуют ему, что он теперь гордый татарин, верный ханский нукер, а мать его так… Ясырка. Так он татариным и становится…

Запнувшись на мгновение, донец добавил:

- Девки-то, конечно, поближе к матерям. Но с ними как? Кто пожелает, принимает магометанскую веру, та уже и не рабыня. Кто глянулся кому из татар и кого в жены позвали - те также переходят к басурманам. Ну, а остальные - они ясырками остаются, даже если их родили от татар. Значит, отцы вполне могут и дочку в рабство перепродать с молодой матерью!

Семен, тяжело задумавшись, переспросил не сразу:

- Ну, а тех, кто к матерям бросился - тех заберём?

На сей раз казак утвердительно кивнул:

- Их конечно возьмем… Слушай, переворачивай! У тебя вон сало пригорает!

Вскоре печень перестала болтаться на самодельном вертеле, покрывшись аппетитной корочкой; поджарилось и сало. Следуя примеру родича (к слову, именно так готовить печень его научила турчанка, ставшая Митрофану женой), Семен присолил яство - после чего с жадностью вцепился в него зубами. Вкуснятина! Дымная, сочная, м-м-м... Но не успел бывший рейтар сделать и пары укусов, как с ним поравнялся есаул - швырнув под ноги Орлова ком с татарской одеждой и саблю-шамшир в ножнах:

- Хабар дуванить будем, когда вернемся в Черкасск. Но это, считай, с боя взял, верная добыча!

Немного растерявшийся Семен придвинул к себе не сильно изношенные и даже вроде не очень грязные шаровары да халат с тюрбаном, после чего неуверенно промямлил - ибо с недавнего времени к Григорьеву стал относиться не только с уважением и признательностью, но и легкой опаской:

- С-спасибо... Спаси Бог тебя за дар твой, есаул!

Но Прохор только рукой махнул:

- Благодарить будешь, коль живым останешься, когда в Черкасск вступим. А покуда скажи мне - правда бают, что ты солдатом был и в рейтарах служил, да коня хорошо знаешь?

Орлов утвердительно кивнул, уже ничего не сказав. Он пока еще не понял, куда клонит Григорьев - но судя по-всему, сабельку да свежую одежку ему выделили не просто так...

- А с клинком как? С самопалом?

Семен неуверенно пожал плечами:

- Клинка мне никто не дал, купил себе за жалование... И одного татарина под Конотопами сумел им достать. Но так-то сабельному бою не учен. А вот с самопалами очень даже