Ромодановский шлях. Начало - Даниил Сергеевич Калинин

Вот теперь испуганно осекшегося невольника действительно проняло – а Прохор возвысил голос:

- Слушайте все и мотайте на ус! Казаки – это вольные воины Христовы! И с бабами да детьми мы не воюем! В походе у нас – сухой закон. И запрет не только на хмельное, но и на всякое "общение" с бабами! Кто остаётся с нами и ослушается, напьётся кумыса иль татарку снасильничает, того самолично изведу смертным боем!

У Семена от удивления аж глаза на лоб полезли – а Григорьев, между тем, продолжил:

- Если девка какая глянулась, дозволяю взять с собой на Дон, в жены взять. Но помните и иное – мы заберём сперва всех невольников, кого сможем вызволить, а уж коли останется еще место, только тогда возьмем и полон татарский!

Оглядевшись, Орлов нашёл глазами дальнего родича, опершегося руками на дуло пищали и следящего за есаулом со снисходительной улыбкой. После чего подошел к нему, негромко вопросив:

- Слушай, Митрофан, он что – серьёзно?!

Казак с искренним удивлением взглянул на Семёна:

- Ну да. Я же говорил, у меня жена из турчанок...

- Да нет! Он серьёзно сейчас говорил, что мы татарок не тронем, и что запрет в походе распространяется не только на хмельное, но и на баб?

Донец с легкой улыбкой пожал плечами:

- Серьезно.

Семен на мгновение потерялся, не зная, что ответить – но тут же вспомнил отцовские да дедовские рассказы:

- Однако же в Смуту, как я слышал, лисовчики и прочие казаки такие дикости с женщинами творили, что и подумать страшно!

Митрофан тяжело вздохнул, нахмурив лоб:

- Про Смуту... Лисовчики – это ведь вор на воре и вором погоняли. Самые нелюди к Лисовскому на службу шли, из тех, у кого уже никакого света в душе не осталось.

Родич на мгновение прервался, обдумывая свои слова – но вскоре продолжил:

- Конечно, я не могу сказать, что донцы не служили самозванцам – то будет неправдой. Но ведь и обманул Гришка Отрепьев не только наших! Все видные бояре ему присягнули и ему служили… Да и потом – ведь разве под Москвой наши казаки не выручили Пожарского? Выручили – и славно бились с ляхами! А все грехи "смуты" донцы искупили под Азовом... И все одно ведь с бабами озорничали все больше воры да черкасы.

Семён, немного помолчав, все же с лёгким недоверием заметил:

- Выходит, вы действительно себя считаете себя воинами Христовыми, и так строго блюдете запрет в походе?

Митрофан пожал плечами:

- Воином Христовым, как я слышал, ребёнка нарекают сразу при крестинах в храме... А вольные мы потому, что лично свободны – и сами выбирают кому служить, хоть и признаем над собой царскую руку. Но атаманов выбираем сами, на круге!

Глаза родича засверкали, а плечи расправились – но уже мгновением спустя губы его сложились в невеселую ухмылку:

- Вообще, дай волю безземельной голытьбе, что только вступила в казачество, то ведь резали бы всех подряд полоняников, снасильничав всех баб да девок… Новые казаки не всегда знают наши правила и заветы. Но! – тут донец воздел к небу указательный палец. – Старые казаки вроде Прохора заставляют их блюсти. Не будет закона – будет беззаконье да сплошное воровство… А на таких есаулах, как Григорьев, Дон и держится.

Чуть придвинувшись к Орлову, казак негромко добавил уже на самое ухо родича:

- Ты Прохора-то держись, с ним не пропадем. Он характерник! Потому и столь строг к казакам, и столь милостив к татарскому полону… Бога боится прогневать грехами нашими, потому-то и закон в походе блюдем неукоснительно!

Семён с некоторым удивлением в голосе уточнил:

- Что выходит, Прохор к вам царем приставлен, блюсти за казаками, чтобы не озорничали? Как воевода что ли или доглядчик? Как понять – характерник?

Митрофан удивленно раскрыл глаза – а после в голос рассмеялся:

- Ахахаха… Царя, говоришь? Ну, можно и так сказать. Только Царя не земного – а Небесного.

Заметно посерьезнев, донец продолжил:

- Прохор и воин великий, и лекарь, и молитвы особые знает – что до Господа доходят и Господом всегда услышаны будут. Настоящие чудеса по молитве его происходили!

Орлов с легким недоверием покосился на родича:

- Шуткуешь?

Но казак только выпучил глаза:

- Да какой там! Ты понимаешь – ни разу не был ранен в бою Прохор, ни разу! Если в стороже встанет, то всегда почует врага, если врачует – так всегда раны затягиваются…

Чуть понизив голос, донец добавил:

- Григорьев с отрядом наших казаков еще молодым воином ходил к Хмельницкому на помощь; да разбили тот отряд ляхи, погнали – на добрых, резвых лошадях! Казакам не уйти – так Прохор с коня спрыгнул, в чистом поле встал да всех соратников к себе призвал; замерли кто с самопалом, кто с копьем, а он вдруг – не стреляйте! Ну, наши-то – как не стрелять, вон он, врагу уже близко! А Прохор им снова – не стрелять, молчать, молиться только негромко…

Митрофан прервался – и тогда увлеченный его рассказом Семен не стерпел, поторопил товарища:

- Ну, а дальше-то что?

- А дальше? Дальше ляхи всего в нескольких саженях от казаков проскакали, ушли вслед за лошадьми – словно бы донцов наших и не увидели. Чуть время прошло, Прохор помолился, кони казачьи со степи к донцам и вернулись… А после, когда взяли в плен ляха с той хоругви, тот клялся, что видели они степную рощу-колок.

Тут Семён в голос расхохотался, обратив на себя неодобрительные взгляды прочих казаков:

- Шуткуешь ведь! Ну, точно, шуткуешь!

Но родич только плечами пожал, ответив чуть поскучневшим голосом:

- Я тебе передаю то, что мне баяли иные казаки с Прохором в том походе бывшие… Вот только никого из них нынче в набеге нет – кто увечен сильно и к бою непригоден, кто стар уже. Кто от хвори умер, а кто в бою пал, кто-то и в неволе уж сгинул… А на Григорьеве – ни царапины за столько лет! И раны он мне самому закрывал – может, снадобья какие знает, да только ведь молитву шептал, не смолкая, покуда врачевал… И также молитвой он как день свой начинает, так и заканчивает.

Орлов лишь удивленно покачал головой, не найдясь, что ответить – а Митрофан вдруг возвысил голос:

- И про татарок Прохор сказал серьезно! Кто