Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
— Не сонные были? — делает Сурмий отметки.
— Нет, вполне себе внимательные, — добавил шиноби. Он почему-то хотел поговорить со старшим товарищем о Марианне, а не о её мамаше. Нет, конечно, юноша не собирался описывать костюм красавицы или обжигающе сладкий способ её прощания, это было бы с его стороны бестактностью, но хотя бы о самом визите и о её матримониальном предложении рассказать товарищу он очень хотел. Всё-таки ему больше не с кем было поделиться таким важным событием в своей недолгой жизни. Вот только резидент почти не обратил внимания на его рассказ о визите красавицы, а всё больше интересовался их беседой с мамашей.
— И она с этим Овадьей утверждала, что Сталин хуже Гитлера.
— Да, что он истребил всех богоизбранных-большевиков, а от холокоста попросту отмахнулась, — сообщил ему Свиньин.
— Да, — соглашается Сурмий, разливая чай по чашкам, — к холокосту сами богоизбранные относятся весьма сдержанно; вообще знаменитый ребе Авраам Коппель-Бердичевский называл это в своих работах теорией боковых веток.
— Теорией веток? — заинтересовался шиноби.
— Да, — помешивая сахар в своей чашке, продолжал Сурмий. — Он писал, что некоторые потери истинного народа идут народу только на пользу, как отсечение боковых веток идёт на пользу стволу и кроне. Тем более, как он считает, под гонения и погромы веками попадает всякая малозначимая мелюзга, всякие башмачники, портные и лавочники, веками живущие рядом с гоями и потому ставшие наполовину ими, полукровки, в общем, люди, которых элите не очень-то и жалко, а вот все благородные люди из хороших фамилий и с приличными капиталами всегда этих холокостов избегают. Это суровый социальный закон. Зато после холокостов истинный народ приобретает очень выгодный для себя ореол мученика. Так что… — тут старший коллега бросает на юношу взгляд и видит, насколько тот ошеломлён услышанным; и тогда Сурмий, посмеявшись и отхлебнув чая, продолжает: — А что вы так удивляетесь? Не удивляйтесь… Наш местный ребе Соломон Нога — кстати, редкий, как уверяют местные, провидец — предсказывает, что следующий холокост будет за океаном; он даже называет Сент-Луис и Сан-Хосе как главные концентрационные лагеря. И знаете, все местные богоизбранные, послушав нашего умного ребе, не плачут, а благодарят Господа.
— Благодарят Господа? За что же? — ещё больше удивляется Свиньин.
— Так за то, что это случится не у нас, — поясняет резидент. Но все эти занимательные темы его самого интересуют не очень сильно. — Так, а что там она говорила про три сотни шекелей?
И молодой человек начал объяснять ситуацию, сам притом опять вспоминал о Марианне. А когда он закончил, Сурмий просит снова:
— Опишите мне внешность этого Овадьи и того, второго, который молчал.
И только описав внешность этих прекрасных господ, Свиньин всё-таки решился заговорить с резидентом о предмете своих мыслей:
— Коллега, а что вы думаете о четвертой наследнице? Мне кажется, у меня с нею складываются хорошие отношения.
— Отношения? — Сурмий даже не поднял головы от своих записей. — Это как у пеликана и болотной жабы? Или как у едока и его обеда? — потом пояснил: — Друг мой, держитесь от неё подальше, она будет опаснее камышового ужа. Уж яда в ней точно больше, и по злобе Марианна камышовой твари не уступит. Она самая опасная из всей шайки Эндельманов.
Ратибор вздохнул; это был не совсем тот ответ, которого он ждал. Мало того, дальнейший разговор об этой женщине после такой яркой характеристики сам собой заканчивался. Но Свиньин, немного посидев чуть-чуть и повздыхав, всё-таки поинтересовался:
— А что будет с Эндельманами, когда сюда придут Гурвицы?
— Ну… — Сурмий помолчал, а потом хмыкнул. — Биологи утверждают, что внутривидовая конкуренция ничуть не мягче межвидовой.
— То есть всех перебьют? — Свиньин скорее констатирует, чем спрашивает.
— Всех Эндельманов и всех чистокровных ждёт благородное удавление или, на выбор, безболезненные яды. Всех остальных, всяких раввинов и чиновников, утопят в хлябях, — спокойно отвечал Сурмий. И добавлял с безразличием: — Ну и поделом им.
— Не любите Эндельманов? — юноша сначала спросил это, а потом подумал, что вопрос оказался излишне эмоциональным. Шиноби не должны задавать друг другу подобных вопросов.
И тогда резидент посмотрел на него и ответил:
— К Эндельманам я отношусь так же, как и к Гурвицам — индифферентно. Но сейчас Гурвицы — наши с вами работодатели. А Эндельманы получат по заслугам, потому что патологически жадные и тупые — умных из фамилии они давно всех выжили. А вот «в пиар» они, конечно, большие мастера. Всем вокруг постоянно и умело втирали о своей необыкновенной силе, о своей незыблемой экономике, о своих непобедимых големах. И так хорошо врали, что сами в эту ерунду уверовали. Как выяснилось в двух последних войнах, не такие уж они и сильные, а вся их экономика построена на долгах, из которых они уже не могут выбраться; и посему из последней войны с жителями кибуцев, что обуты в сандалии и вооружены колами, Эндельманы бежали, бросая всё, лишь бы убежать. И все о них всё поняли. Даже речные бароны, и те теперь не стесняются их откровенно грабить на реке, а кибуцкеры уже трижды за последние пять лет устраивали рейды в их южные земли. Так что когда я говорю «по делам их воздастся им», я имею в виду, что они сами кузнецы своего сказочного счастья, и ничего больше.
— Ясно, — говорит юноша.
— Друг мой, — Сурмий всё ещё разглядывает его. — Что с вами? Вы какой-то задумчивый.
— Нет-нет, ничего… — Свиньин качает головой. Он уже понял, что со старшим коллегой о визите и предложениях Марианны лучше не разговаривать, и он встаёт. — Просто это был не самый лёгкий денёк в моей жизни.
— Я понимаю, понимаю; попасть на приём к одной из великих мамаш, да ещё и выбраться оттуда живым и здоровым… — соглашается резидент и тоже встаёт. — Это не фунт каштана. Тут и устать можно…
— Да, кстати, — юноша идёт к двери. — Возможно, Дери-Чичётко больше не будет нам мешать; его, надеюсь, скоро выпроводят отсюда.
— О! Отличная новость, — сразу оживляется Сурмий. — Признаться, он меня всерьёз начал напрягать: ходит в клуб почти каждый день, уже с охраной сошёлся, с «баром» дружит, всё вынюхивает, всё расспрашивает. И какой способ вы избрали, чтобы выдворить его из города? Администрация?
— Нет, я рассказал о его деятельности Рудику. Рудику это всё не понравилось. Очень.
— Ну, дай-то Бог, — сказал Сурмий уже у двери, и они попрощались.
Дождь и не думал прекращаться, улицы Кобринского были темны и на удивление пустынны,
