Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
— Нет-нет, — ожил Овадья у её помоста. — Его гои-унтерменши сами отравили. Берия звали отравителя.
— Да, да, да… Точно. Берия! И трон Сталина занял разумный и управляемый шабесгой Никитка-танцор, — подхватила мамаша. — Он был очень хитрый и стал потихонечку разрушать всё, что создал людоед Сталин.
И тут юноша понял, что ему нужно что-то сказать. Грудь мамаши вздымалась, как морской вал, она вытирала испарину с лица, хотя здесь, в подвалах, жарко и не было; вот как женщина расчувствовалась, объясняя разнообразные исторические реалии. И тогда юноша и говорит:
— Мадам, вы не должны укрывать правду от будущих поколений. Вы просто обязаны написать свою книгу.
— Ты думаешь? — спросила она, как показалось Свиньину, вполне себе искренне.
— Я не думаю! Я знаю это! Это, в конце концов, ваш цивилизационный долг — вы — и как представитель богоизбранного народа, и как представитель высшего административно-военного класса просто обязаны нести свет просвещения. Это ваша стезя, тем более что у вас на удивление захватывающе получается. Ведь вы — истинная мастерица слова, прирождённая ораторка, настоящая педагогиня и почти богиня истории, в самом прямом понимании этого слова. Ах, как жаль, что я не был вашим учеником, как жаль, — говорил Свиньин со всей возможной искренностью и для убедительности прикладывал при этом руки к груди. — Возможно, я бы не пошёл в шиноби, а стал бы добропорядочным человеком.
И, конечно же, мамашу его слова тронули, и она спросила у своего ближнего:
— А этот гой неплохой, да, Овадья?
Но стоявший у помоста человек так, судя по его мрачной физиономии, не считал. И он замечает мамаше:
— Мы его вызвали не для того, матушка, чтобы читать ему, дураку, лекции по истории.
— А, ну да… — вспоминает мамаша Эндельман. — Послушай, гой, мы тебе выделили триста шекелей из казны, — тут Свиньин насторожился, — чтобы, так сказать, с тобой установить хорошие взаимоотношения, чтобы ты подписал всего одну бумагу, одну, — она показала ему указательный палец, — но ты, подонок, почему-то не взял моих денег. Я хочу знать — почему?
«Три сотни шекелей мне предлагали? Я, к сожаленью, видел только два!». Свиньин немного подумал и не стал говорить мамаше о тех суммах, что были ему предложены. Он разумно предполагал, что подобные заявления несколько ухудшат его взаимоотношения с окружением мамочки. И поэтому шиноби стал просто повторять то, что говорил уже многократно:
— Мадам, мне мой статус не позволяет принимать подарки и денежные суммы, так записано в моём договоре с работодателем.
— Ах записано, — произносит мамаша без особого интереса; кажется, её удовлетворил такой ответ. Но вот Овадью он не удовлетворил, и тот интересуется с едва скрываемым раздражением:
— И что, ты не хочешь подписать акт о полном заражении трупа?
— Мне для того сначала нужно это полное заражение увидеть, — отвечает ему юноша. — В тот раз, когда меня допустили в морг, я полного поражения тела грибом зафиксировать не мог.
Овадья хотел ему ещё что-то сказать, уже рот раскрыл, но мамаша Эндельман прервала его и вдруг закончила аудиенцию.
— Овадья, пусть он идёт к себе. Я уже кушать хочу. И думать про будущую книгу.
Тот человек, что стоял у помоста мамочки и весь их разговор молчал, сделал юноше небрежный жест рукой: убирайся отсюда. После чего шиноби стал раскланиваться со всеми присутствующими.
⠀⠀
⠀⠀
Глава сороковая
⠀⠀
Юноша не сразу смог получить своё оружие и покинуть подвалы дворца, а когда наконец выбрался на улицу, дождливый вечер уже накрыл окрестности. Он поспешил в свой коттедж, даже несмотря на то, что очень хотел есть. Весь день молодой человек не забывал слов Марианны, что после аудиенции она с ним поговорит. Ратибор боялся, что красавица придёт, а его на месте не будет, и потому не пошёл в город ужинать, а рискнул и съел всё то, что Муми принесла из господской столовой. Ужин был великолепен, и он в неплохом расположении духа уселся с книгой в кресло ждать четвёртую наследницу; ждал до ночи, не ложась спать, но прекрасная Марианна в этот вечер так и не появилась у его коттеджа, отчего Свиньин уже к одиннадцати часам вечера капельку расстроился, затосковал той тоской, которая нет-нет, да и случается с молодыми людьми в дни их юности. Молодой человек ещё не знал, что иногда женщины, тем более красивые, не приходят к тебе в гости, даже если и обещали. И так как после осознания этого непонятного явления ему совсем не хотелось спать, он собрался, наказал Муми ложиться без него, а сам вышел в дождь гулять в ночи, чтобы немножко развеять свою печаль. Но потом решил, что тоскливые прогулки под дождём ночью неплохо бы совместить с делами и, перебравшись через забор поместья, отправился на квартиру к резиденту. Естественно, соблюдая все необходимые предосторожности.
Ему пришлось подождать, постоять-погрустить в темноте под дождём, прежде чем Сурмий пришёл с работы и впустил его в свой дом.
— Ну, как у вас дела? — стряхивая воду с зонта, интересовался резидент.
И тогда он поведал старшему товарищу и про визит к нему в дом Марианны, и про аудиенцию. Всё это он изложил быстро, тезисно и тогда резидент сказал:
— А теперь давайте-ка всё с подробностями и по пунктам!
Потом Сурмий взял лист бумаги и карандаш, развёл огонь в печурке, поставил чайник и начал записывать рассказы посланника. Он был скрупулёзен и внимателен и записывал всё, что рассказывал ему Свиньин о подвалах и охране, о размещении в залах мужей и молящихся раввинах и, конечно же, о самой мамаше. О ней он спрашивал много. И поначалу, как показалось Свиньину, резидент не очень-то верил, что юноша встретился с самой мамашей, а не с одним из её трёх двойников. Но когда Ратибор передал ему содержание разговора на исторические темы, Сурмий стал относиться к его рассказу более внимательно.
— Да, она ведь из учителей истории, — говорил он, конспектируя слова посланника. — И сколько всего вы насчитали орангутангов?
— В коридоре сразу
