Педагогическое наследие - Михаил Ильич Ромм
Сцена заставляет людей жить условной жизнью, например, входить туда, куда им не положено, ибо вынуждена сводить всех героев в одну комнату (вы знаете, что это – закон театра). Внутри этой условной сценической жизни, которая развивалась столетиями, тысячелетиями параллельно с подлинной жизнью человека и, так сказать, отражала, осмысливала и пародировала ее, – в каждой отдельно взятой, самой правдивой сцене огромное театральное расстояние до зрителя, необходимость напрягать голос, усиливать жест, демонстрировать свои чувства в открытую, насильственно форсировать их, вколачивая в глаза и уши зрителя, – делают театральное зрелище почти в каждом его моменте условным и грубым по сравнению с жизнью и с кинематографом.
Киноискусство обладает возможностью наблюдать за поведением человека, которое аналогично реальному или стоит совсем близко к жизни, в его деталях, в его подробностях, в его мельчайших проявлениях, благодаря именно кинематографической мизансцене и движению аппарата – прерывистому или скачкообразному, быстрому или плавному, в зависимости от задач, поставленных режиссером.
Для каждого отдельного момента жизни кинематограф способен найти отдельную, особую композицию, крупность, ракурс. Кинематограф тем и силен, что каждому зримому или слышимому жизненному явлению он может предложить на экране свою форму, свой закономерный способ отражения.
Возьмем несколько строк из «Медного всадника» Пушкина:
«Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел
И взоры дикие навел
На лик державца полумира.
Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь. Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! – Шепнул он, злобно задрожав, – Ужо тебе!..» И вдруг стремглав
Бежать пустился. Показалось
Ему, что грозного царя,
Мгновенно гневом возгоря,
Лицо тихонько обращалось…
И он по площади пустой
Бежит и слышит за собой – Как будто грома грохотанье – Тяжело-звонкое скаканье
По потрясенной мостовой.
И озарен луною бледной,
Простерши руку в вышине,
За ним несется Всадник Медный
На звонко скачущем коне…»
Почувствовали ли вы в этих строках ряд кадров?
(С мест. Почувствовали.)
Давайте пройдемся по этим строкам, рассмотрим их глазами кинематографистов и спросим себя, какое еще искусство, кроме кинематографа, может передать каждую из этих 28 строк с той точностью наблюдения, при которой была бы запечатлена именно та часть зримого мира, та деталь поведения героя, которую Пушкин предлагает нам увидеть.
Пушкиным в этом смысле вообще очень полезно заниматься, потому что он рисует мир почти всегда так, как это делает хороший кинематографист – в виде сменяющихся, движущихся, отчетливо ограниченных в пространстве картин, которые мы можем для простоты назвать кадрами. В каждой из таких последовательно возникающих картин-кадров мы легко обнаруживаем и крупность и ракурс.
Если в данный момент Пушкин занят глазами Евгения, он не напишет рядом «пустая площадь», у него глаза и пустая площадь не соединятся в одну строку, не смонтируются в одно предложение, потому что глаза слишком мелки для огромного пространства площади.
Посмотрите, как отчетливы кадры в этом отрывке.
Вот начало его:
«Кругом подножия кумира
Безумец бедный обошел…»
Движение Евгения вокруг постамента можно показать со статической точки сверху или, наоборот, с уровня земли, но, во всяком случае, памятник и обходящий его человек должны быть видимы на общем плане, пока без деталей.
Два героя столкновения – Петр и Евгений – сначала увидены Пушкиным вместе, в едином плане. Евгений обходит вокруг памятника, как бы подбираясь к нему, оглядывая его, примеряясь к схватке. Это – ситуационный, вступительный кадр.
Следующие две строки дают резкое укрупнение:
«И взоры дикие навел
На лик державца полумира».
Здесь два крупных плана – Евгений, Петр – по кадру на строку (монтажный темп ускорился вдвое):
«И взоры дикие навел…» (лицо Евгения)
«На лик державца полумира…» (голова Петра).
Затем автор возвращается к Евгению:
«Стеснилась грудь его. Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом,
По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь».
Естественно, что ни кипения крови, ни пара, идущего из жил, ни пламени в сердце на экране увидеть нельзя: Пушкин объясняет внутреннее состояние Евгения, что, Кстати, делает редко, особенно в «Медном всаднике», построенном на зрительных образах. Но то, что происходит в душе Евгения, отражается в его лице, в его глазах:
«…Чело
К решетке хладной прилегло,
Глаза подернулись туманом…» —
сквозь решетку виднеются лоб и глаза (кадр взят как бы от Медного Всадника).
Глядя на Евгения сквозь решетку, видя его помутневшие от бешенства глаза, вы чувствуете:
«По сердцу пламень пробежал,
Вскипела кровь…»
Можно представить себе этот кадр как наезд или ряд постепенных укрупнений, ибо Евгений видится строка за строкою все ближе:
«Стеснилась грудь его…» (поясной план), «…Чело
К решетке хладной прилегло…» (голова сквозь
решетку),
«Глаза подернулись туманом…» (лоб и глаза).
Иными словами, Пушкин все пристальнее всматривается в Евгения, все ближе подводит нас к нему.
Затем следует явный отход камеры:
«…Он мрачен стал
Пред горделивым истуканом
И, зубы стиснув, пальцы сжав,
Как обуянный силой черной,
«Добро, строитель чудотворный! —
Шепнул он, злобно задрожав, —
Ужо тебе!..»
Здесь опять-таки чувствуется не один кадр.
«…Мрачен стал
Пред горделивым истуканом…» —
это явно композиция двух фигур: маленький Евгений перед огромным Петром. Затем идет либо укрупнение Евгения, либо даже ряд его укрупнений:
«…зубы стиснув, пальцы сжав…»
Можно увидеть здесь и портрет и даже крупный план руки, кулака, и затем снова лицо. Во всяком случае, в этом шестистишии вначале дается возвращение к общему плану, на котором видны оба противника (такой отход необходим Пушкину перед тем, как перейти к прямой схватке), и вслед за тем – стремительный бросок обратно к Евгению, к его лицу, руке.
Итак, в ряде кадров мы видели, как Евгений обходил памятник (общий план), как встретились его глаза с лицом Петра (крупные планы), как прижался Евгений лбом к решетке.
