Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Вот морозное зимнее утро (большая редкость на юге!) на той же площади. В салоне «матрицы» искусно сложены в горку свежие батоны хлеба. По соседству едут стиральные порошки и несколько пассажиров с набитыми пакетами. На машинисте – потрепанная черная шапка и такой же затертый жизнью взгляд. Впереди не меньше четырех часов в пути, разгрузка продуктов и позднее возвращение обратно.
Совсем другой летний день, пропитанный сыростью только прошедшего дождя. На станции столпотворение из двух красных «матриц»: к одной прицеплен тот самый вагон-сарай, а к другой – платформа с ценным грузом. Груз – солидных размеров колонки, накрытые пленкой, – едет в Кушинку на день деревни. На колонках восседает не менее солидный житель поселка, старейшина и авторитет. Апшеронская узкоколейка не просто перевозит пассажиров и лес, но обеспечивает саму жизнь в долине реки Пшехи, словно вышеградский мост над Дриной из одноименного романа.
По пути из Краснодара в Черниговское проезжаешь целую вереницу сел с заимствованными топонимами: Саратовская, Нижегородская и даже город Апшеронск. Когда-то эти земли заселялись военными полками из самых разных точек империи – для усмирения горячих черкесских банд, регулярно устраивавших набеги с гор. Полковые поселения переросли в города и деревни с преимущественно русским населением. Примерно в то же время с Закавказья в окружающие Туапсе и Апшеронск горы перемещались и оседали амшенские армяне. В советское время был даже образован отдельный Армянский национальный район. Если добавить сюда адыгов, греков и другие локальные народности Западного Кавказа, то можно представить, какое разнообразие культур смешивалось в период освоения горной Кубани в XIX и даже начале XX века. А уже в 1920-е годы стал меняться и сам уклад жизни: зарождавшаяся советская лесная отрасль принялась осваивать ценные широколиственные леса, покрывавшие склоны гор от Черноморского побережья до Майкопа. В Апшеронске вырос центральный леспромхоз, куда свозилась древесина с окрестных лесоучастков. Через несколько лет их связала воедино новая узкоколейная железная дорога, сооруженная, по печальной традиции того времени, во многом силами заключенных.
«Матрица» трогается в путь, за ней с лязгом дергается постапокалиптический вагон. С должной неспешностью процессия минует индустриальные пейзажи лесозавода и депо. За постройками маячат дальние вершины, к которым тянутся речные долины и куда отправился наш поезд. Но пока мы еще в поселке, и проезд состава становится парадом жизни на одной из поселковых улиц. Традиционно эклектичные деревенские дома с садами, гаражами и собаками. Где-то что-то дымится, лает и пилится. От гудков тепловоза разбегаются в стороны стаи гусей и перепуганные коты. Дети с любопытством провожают источник всеобщего переполоха, стучащий колесами на все окрестности. Оглядываешься, а гуси и коты уже занимают обратно свои места, переставляя лапки по извивающимся вдоль улицы рельсам. Поезд пройдет всего несколько раз в день – не оставлять же насиженные поляны!
Уходят вдаль последние дома, и вскоре мы выезжаем к обрывистому берегу реки Пшехи. Для железной дороги она как неразлучный, но коварный спутник: другого пути к горным селам, кроме как по долине реки, не найти, но бурные воды то и дело подмывают склоны с насыпью. Тогда в ход идут платформа с гравием и мужики с ломами и лопатами.
В зимний день в это время на перегоне начинает светать. «Матрицу» потряхивает на кривоватом пути, горка батонов нервно подрагивает на каждом стыке. Тетушка в берете смотрит в протертое рукавом запотевшее окно на проносящиеся мимо кусты да скалы. Голые серые ветки цепляются за бока вагона, добавляя похожих на дождь тревожных звуков в многогранную акустику путешествия. На тесной уличной площадке тепловоза мы с мужиком смотрим на лязгающий позади товарный вагон. Слушаю рассказы про Апшеронский комбинат, погрязший в историях о коррупции, банкротстве, реновации – и так по кругу. Так как предприятие владеет железной дорогой, то над ней все время висит дамоклов меч закрытия и продажи на металлолом. Спасает только одно: у жителей нескольких поселков просто нет другого транспорта. И пока директора́ комбината сменяют друг друга, «матрица» рутинно возит свежие буханки белого вверх по долине.
«Матрица». Фото Антона Винокурова
Вдруг нескончаемая полоса безликих кустов обрывается, и мы выезжаем в тесное пространство, через которое поезд как будто протискивается к следующему повороту. Из окон на мгновение показываются грозно нависающие скалы, но вскоре мы снова ныряем в однообразную поросль. Уже позднее, когда весенняя погода позволяла ехать на открытой платформе, а «матрица» останавливалась по мановению руки, загадочное место предстало во всем своем масштабе. Проходящий по узкой кромке путь нависает над шумящей далеко внизу Пшехой, а вверх устремляется отвесная скала. Такая же смотрит на нас с противоположного берега; в ней зияет расщелина. Это ущелье Волчьи Ворота. За стихшим шумом поезда можно услышать, как бьется в трепете твое сердце. Еще большего трепета добавляет скромный военный монумент на пригорке. В военные годы Апшеронский район находился под частичной оккупацией немецких войск, узкоколейная железная дорога была местами разрушена. Самые драматичные бои проходили как раз в ущельях по долинам рек Пшеха и Курджипс. В частности, в том самом ущелье Волчьи Ворота советские войска в августе 1942 года держали оборону, не давая немцам прорваться дальше в сторону горного перевала. В той самой расщелине напротив пулеметчик-красноармеец, как рассказывают, в течение нескольких месяцев в одиночку удерживал узкий проход, пока не скончался от полученных ран.
Чуть в стороне от самого узкого места цветет лесной пион – местный красавец, цветущий, как правило, в апреле, вместе с целым букетом других видов в окрестных лесах. В это время яркое солнце начинает поднимать застоявшуюся зимнюю влагу, а на луга выходят скучавшие по теплу и свежей траве полудикие лошади, коровы и свиньи. Не хватает только живой струнной музыки да задорных плясок для балканской атмосферы из фильмов Кустурицы. Но на Пшехе своя атмосфера, которая раскрывается по прибытии в первый на нашем пути поселок Десятый Километр – он же одноименный разъезд и место ответвления тупиковой линии на Кушинку.
Буквально несколько дворов зажаты между рельсами и рекой Маратуки, выносящей свои воды к обширной поляне у впадения в Пшеху. Поезд проезжает по стрелкам и замирает у некоего подобия центральной деревенской площади. Кажется, безымянный архитектор упрямо создавал из нее антипод гламурным урбанистическим пространствам: вместо плитки и
