Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц
Под эти мысли мы проезжаем бесконечно долгий и прямой перегон в лесу, разделяющем Костромскую и Вологодскую области. Наконец прибываем в поселок Гремячий – первый в череде лесных пристанционных поселений, выросших благодаря лесодобыче и приходу Монзенской железной дороги. И Гремячий, и Карица, и Ида лежат на водоразделах вдали от исторических кустов деревень. Именно эта удаленность от исторических поселений и сохранила могучие лесные массивы на границе областей для масштабных лесозаготовок в советское время. Ближайшие к железной дороге села, порой расположенные в десятках километров, давно стали урочищами, но во многих еще стоят старинные кирпичные храмы, обступаемые свежей порослью березы. С вологодской стороны к Монзе примыкает живописная долина реки Толшмы – благодаря родившемуся здесь Николаю Рубцову она стала культурным очагом посреди лесной глубинки.
Лесные поселки вдоль Монзы чем-то напоминают городки из американских вестернов: такие же широкие пыльные улицы и ряды похожих брусовых домов. Вот только вместо салуна – сельпо с сапогами и мандаринами, а вместо дома губернатора – администрация, школа и почта, возможно даже всё в одном здании.
Сюда ведут дороги «без категории», по которым изредка ходят автобусы, да и то не во все поселки. На примере Алапаевской узкоколейки и станции Санкино можно представить, какая жизнь кипела в часы прибытия ночного поезда! Но что ушло, то ушло, а на вагонах с лесом в Вологду не поедешь, поэтому для поездок в область – либо пазик, либо свои «Жигули».
Легко представить себе архетипы жителей какой-нибудь Карицы и их быт, запертый в этих словно клонированных декорациях. Но кроме пьянства, леса и бедности, здесь живет и много добрых историй. Взять вот Катю из Гремячего… Конечно, она Екатерина, женщина в годах, но попросила называть себя Катей и отвела в свой дом недалеко от станции, пока наш мотовоз ждал встречного поезда. В избе она с широкой улыбкой выудила из закромов банку соленых огурцов: вот, попробуйте наши! Огурцы были и правда приятные, хрустящие. Выйдя за порог, я стал представлять себе Монзу как нескончаемое гастроприключение: на каждой станции пассажиров мотовоза встречают местные жители со своими фирменными угощениями. Постепенно скорость перемещения падает, продолжительность стоянок растет, и конец железной дороги кажется недостижимым, да и вовсе ненужным.
Или взять перевозку туристов от Монзы до Тотьмы – каждый раз это было целое приключение не только из-за качества дорог, но и по причине регулярных поломок микроавтобусов где-то между Вологдой и линией Монзы. Нас всегда выручала то местная библиотека, приютившая в тепле на время ожидания, то сотрудники тотемской администрации, которые умудрялись найти последнего трезвого водителя с работающим пазиком, чтобы тот вечером субботы совершил рейс на край света.
Последние мои попытки соединить Костромскую и Вологодскую области туристическим маршрутом через Монзу доходили аж до станции Кунож на 181-м километре и в четырех часах хода от Солигалича. В Иде мы делали последний перекур, обходя кирпичное здание вокзала, построенное ударными студенческими стройотрядами. И уезжали в самые малообитаемые углы монзенской тайги, где лес смыкался над мотовозом зеленым тоннелем.
Кунож
Шутка ли: даже переезд между станциями в середине Монзы занимал несколько медитативных часов. Они венчались прибытием на лесную станцию Кунож, украшенную крохотным станционным домиком с большим окном – такой сошел бы за традиционный sommarhus для летнего отпуска в Швеции. Но здесь он служит уютным укрытием для дежурного по станции – единственной живой души на ближайшие несколько километров. Какие же щемящие чувства я испытывал, когда наш мотовоз уезжал обратно в зеленый тоннель, а микроавтобус до Тотьмы еще не был на месте. Даже если бы станционный начальник был добрейшей души человек, в его избяном космосе двадцатиместная тургруппа вряд ли бы уместилась. Но белоснежный «мерседес» всегда приезжал, рачительно минуя полные мутной воды лужи на грунтовке. Нас ждали еще два часа дороги до ужина и постелей в Тотьме… В конце концов здравый смысл победил, и я бросил идею соединить Вологодскую и Костромскую области в одном туристическом маршруте. Обе области к югу и северу от Монзы получили по своему маршруту, а весь коллектив «Заповедных железных дорог» сохранил немало волос на голове.
Там, за Куножом, – и эпилог
После многих часов однообразного лесного пейзажа, созерцаемого то из скромного салона, то с еще более скромной открытой площадки мотовоза, Кунож кажется абсолютным краем света, куда добираются либо чрезмерно авантюрные туристы, либо один-единственный обитатель станционного домика. Но это иллюзия переполненного впечатлениями путешественника. На деле Монза тянется еще дальше на 50 километров – до конечной станции Кема, расположенной буквально в лесном нигде.
Достроенная уже в начале девяностых, станция стала последним вздохом тянувшейся на восток железной дороги, так никогда и не достигшей какого-то логического конца. Много лет десятки километров путей от предпоследней станции Юза до тупика были заставлены вагонами на хранении – этакий фриланс малых железных дорог по заказу РЖД. Но не так давно вагоны вывезли, станцию расконсервировали, и на ней снова стали грузить лес. Где-то в глуши Никольского района валят березу, везут ее на «Урале» до тупика, грузят в вагон, и она проезжает 238 километров до Вохтоги, чтобы оттуда отправиться дальше… Кто знает, куда?
За тупиком Кемы еще несколько километров тянется еле заметная насыпь, которую успели проложить в начале девяностых. Тянется к городку Никольску, через который когда-то шли торговые пути по реке Юг – водному оксюморону Русского Севера. Теперь здесь тихо живет незаметный районный центр, в котором расходятся две дороги: одна на Тотьму, другая – в Великий Устюг. И там, и там они встречают на своем пути реку Сухону. Могла здесь проходить и третья, железная дорога, по которой – о, мечты! – шел бы поезд Москва – Великий Устюг. Но Монза так и не стала магистральной линией: она лишь загадочно обрывается в глубине вологодских лесов. Это и сохранило ее особый колорит с всплывающими из-за поворота башнями-семафорами, парком пересобранных из запчастей мотовозов и живущими на полустанках собаками с хвостом-колечком. Там, куда не пришли асфальтовые дороги и где веками не селился никто, кроме бегущих совежан, жизнь идет по слову диспетчера, а поезда встречают огоньки станционных домиков с печками и котами.
Глава 6
Апшеронская узкоколейка
Обширная площадь южного поселка: вот магазин с широчайшим ассортиментом – от ведер до сникерсов; рядом с ним – некое подобие рынка с вениками и картошкой; за углом – почта, а напротив рынка – приземистое послевоенное здание с претензией на монументальность и аккуратно
