Заповедные железные дороги - Михаил Кончиц

По заказу Мосгортопа было решено проложить вглубь затронутых ветровалом лесных дач железную дорогу обычной колеи, чтобы оперативно доставлять добытый лес в столицу – иначе пришлось бы терять время на перегрузку между вагонами с разной шириной пути. Работать в Мосгортопе было весьма престижно благодаря щедрым по сравнению с другими леспромхозами пайкам, поэтому в Вохтогу потянулись талантливые кадры. Впрочем, уже в 1933 году трест потрясла волна репрессивных чисток… Но железная дорога была введена в строй и стала снабжать Москву вагонами с лесом.

Ближайшими к Вохтоге делянками дело не ограничилось, и в последующие годы железная дорога потянулась дальше, пересекла давшую ей имя реку Монзу и устремилась на северо-восток, давая жизнь новым поселкам и редким окрестным деревням. После войны рельсы достигли Солигалича, а к перестройке – последней станции Кема. Для ведомственной железной дороги (в наши дни не принадлежащей ни Министерству путей сообщения, ни РЖД) в Центральной России Монза имела баснословную протяженность в 240 километров, но и на этом не планировалось останавливаться. От Кемы на восток и сейчас видна насыпь в сторону ближайшего райцентра Вологодской области – Никольска. Но эта стройка начала девяностых была брошена и больше никогда не возобновлялась.

Вырезка из газеты «Правда Севера», 1934

Локомотивы Монзенской железной дороги стали собирать вагоны с лесом с нескольких станций, откуда вглубь лесов ответвлялись временные усы узкоколеек. От начальной станции Вохтога до последнего крупного поселка Ида долгое время курсировал целый ночной пассажирский поезд, нередко становившийся к концу рейса сценой бодрого кутежа в видавшем виды плацкартном вагоне. И поезд, и целая россыпь переоборудованных на местный лад дрезин стали незаменимой частью жизни лесных поселков. На этих транспортных средствах держалась связь с другими городами, приезжали продукты и вести от родственников. Монза стала витальным стержнем для нескольких сотен жителей лесов на границе двух областей – типа местности, который в быту описывается термином «медвежий угол». Автомобильные дороги, идущие с юга на север из Костромской области в Вологодскую, по доброй русской традиции едва проходимы даже для полноприводных машин. Зато идущая с запада на восток Монза всегда давала ощущение стабильной связи с внешним миром.

Вохтога – Солигалич

Дрезина дает свой гудок, машинист переставляет длинную палку коробки передач вперед, и мы трогаемся в далекий путь. Слева проносится очередной грузовой состав на «большой» железной дороге, но вскоре скрывается за вереницей цехов главного предприятия Вохтоги – Монзенского комбината. Этот гигант деревообработки стал крупнейшим подобным производством в европейской части России; здесь собирали тысячи щитовых домов для поселков Нечерноземья.

За комбинатом над рельсами нависает балка габаритных ворот в форме буквы П. Ее формальная задача – обозначать допустимый на сети РЖД габарит вагона и не давать проезда перегруженным поездам. Но тривиальный ограничитель на самом деле еще и разделяет мир на до и после. Сразу за воротами железная дорога погружается в густую зелень, в которой спрятан первый разъезд – Таежный. Три пути, буйные заросли травы и умиляющий своей грустной простотой домик дежурного по станции. Четыре стены, прильнувший к крыльцу велосипед, печная труба да табличка с выцветшим названием. Примерно такую картину наверняка видел и Кафка, описывая вымышленный быт на сибирской узкоколейке.

У нашей дрезины всего две пары колес, поэтому вместо привычного «ту-дух-ту-дух» она издает лишь два звонких перестука: «тух… тух». Практически как в нотах: две половинных вместо четырех четвертей. Эргономика самодельного салона вынуждает машиниста сидеть вполоборота, что не мешает ему держать скорость безо всякого напряжения. На его лице непоколебимое спокойствие, он развлекает нас рассказами про лесную живность. Сколько раз он проезжал эти бесконечные лесные километры…

Мотовоз

Преодолев первый существенный перегон длиной около 15 километров, мы делаем остановку у домика уже знакомой архитектуры с табличкой «Монза». Давший название и станции, и всей железной дороге, и даже местному святому речной топоним уходит корнями в язык то ли саамов, то ли мери, то ли даже китайский. Станция служит лишь для разъезда поездов, чего мы и ждем в резко наступившей тишине летнего дня. Один из путей занят какими-то забытыми всеми вагонами, вокруг которых буйно цветут белоснежным ковром растения семейства зонтичных. Из станционного домика неспешно выходит дежурная, переводит стрелку и перекидывается парой фраз с машинистом. Куда жизнерадостнее местный пес, окрашенный в черно-палевую гамму. Он бодро носится по самому расчищенному от травы пути и охотно позирует редким гостям. Вдали виднеются главные раритеты Монзы – покосившиеся нерабочие семафоры, придающие законченность художественному ансамблю станции даже в своем заброшенном положении.

Наш мотовоз заехал на более заросший путь, а по главному пути на станцию торжественно въехала другая дрезина с капотом от какого-то грузовика. Кажется, главное требованием к любой дрезине на Монзе – наличие колес и печки, все остальные детали собираются на вкус конкретного мастера. Когда два экземпляра дрезин встречаются у домика дежурного, я ощущаю себя героем фильмов «Кин-дза-дза» или «Водный мир», наполненных самодельными средствами передвижения. Ку – и мы трогаемся дальше, вскоре переезжая ту самую речку Монзу.

За ней начинается однообразный и скудный пейзаж околомонзенских лесов, прорезанных многочисленными делянками старых и новых лесозаготовок. То тут, то там встречаются поросли молодых деревьев, по высоте которых можно судить о давности вырубки. Это в пылком воображении костромские леса состоят из шишкинских елок-великанов в снежных шапках; в реальности же тощие березки перемежаются с подрастающими хвойными деревьями.

За мыслями об утерянной красоте девственных лесов мы проезжаем сарай с платформой у ставшего хутором поселка Восья, а еще через некоторое время прибываем на узловую станцию Истопная, хранящую память о временах Мосгортопа и окутанной едковатым запахом печного дыма Москве. Именно сюда в 1930-е годы пришла новая железная дорога. И по сей день впечатляющие штабеля леса и козловой кран над ними доминируют в пейзаже лесного поселка. О более существенной роли станции говорит и массивный, слегка гуляющий сруб станционного здания, вмещающий в себя и поселковый магазин. Все пространство перед ним занято загромождением предметов из дерева, видимо копившихся здесь десятилетиями, а теперь придающих станции трудовую солидность. Даже истопной пес наполнен осознанием собственного достоинства, а посему не резвится на путях, аки его монзенский собрат, а размеренно чешется на парадной дорожке от вокзала к путям. В конце станции пути сходятся у аккуратного сруба стрелочника, от которого тут же вдаль расходятся две просеки: одна на изолированный поселок Каменка, другая – дальше на Иду. Мы сворачиваем направо, на магистраль, а прямо чуть позже поедет по расписанию пассажирская дрезина, наполненная продуктами, почтой и новостями из большого мира.

Вскоре наш поезд