Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Размышляя о том, как родители и их брак сформировали ее отношение к мужчинам, Эмили рассказывает: «Поскольку отец был грубым в своих словах, я думала, что это нормально – бояться находиться в собственной семье. Я предпочитала отношения с мужчинами, которые имели в себе очень темные стороны – измученные души и мужчины, над которыми нависали темные тучи. Мой десятилетний брак был разновидностью “хождения на цыпочках”, очень похожим на эпизоды из детства. Поскольку мой отец был донжуаном, я очень тщательно выбирала мужчину, который был бы верен мне – и он действительно был таким. И так я просто забыла обо всех остальных важных аспектах, например о том, что мне должен нравиться человек, за которого я вышла замуж. Я думала, что смогла ясно взглянуть на свою мать и сосредоточиться на том, как “не стать похожей на нее”. У меня была бы карьера, и я была бы финансово независимой; я была бы эмоционально сильной и стабильной; я бы получала общественную поддержку. Что ж, все это у меня получилось довольно хорошо, но я совсем забыла о партнерстве и стала совершенно независимой».
Образцы для подражания и «герои»
Отцы могут также показывать дочерям альтернативные взгляды как в области достижений, так и в области эмоционального развития, отличные по своему характеру от тех взглядов, которые демонстрируют их матери. В некоторых семьях потребность дочери создать свою собственную идентичность, отличную от идентичности матери, может поставить ее отца в роль главного образца для подражания. Это может произойти даже в семьях, где мать, по сути, любит свою дочь и заботится о ней. Лара, которой сейчас сорок семь, выросла в Северной Калифорнии и была старшей из трех дочерей. Ее отец был наследником богатой семьи, который вырос в особняке, окруженном воротами и шикарными садами, и всегда наслаждался привилегированной жизнью со всеми вытекающими последствиями. Хотя его нельзя было назвать красивым мужчиной, он был обаятельным, вдумчивым и читающим человеком. Ее мать, напротив, выросла в бедности и была дочерью холодной, замкнутой матери, но была потрясающе красивой девушкой, а также милой и щедрой. Эти двое влюбились друг в друга, когда им довелось работать в одной компании, он был одним из партнеров, а она – секретаршей.
Их история – и все истории, которые мать Лары рассказывала ей о своей жизни, когда она была ребенком, – была больше похожа на сказку с моралью о том, что красота (и доброта) всегда побеждают. Но в то время как отец Лары обожал ее мать за ее красоту – и за то, как он чувствовал себя, имея такую красивую жену, – он пренебрежительно относился к ее разуму. «Теперь я понимаю, – говорит Лара, – что красота моей матери стала для нее способом завоевать хоть какой-то статус в мире отца – противовесом тому факту, что она не родилась богатой, не ходила в частные школы или колледж, не читала “правильную” литературу или не общалась с “правильными” людьми – и заявить о себе как о полноправном жителе этого мира. В детстве я любила ее истории, потому что она всегда в них была принцессой, которую спасали и которой восхищались. Даже баночки с секретными зельями на ее туалетном столике и множество платьев и туфель в шкафу – все то, от чего зависела ее красота и восхищение, которое она вызывала, – было для нее своего рода тайной».
Но эти истории – и их уроки – приобрели другой окрас, когда Лара приблизилась к подростковому возрасту. Тогда она поняла, что, в отличие от своей матери, она не была красавицей, и что сюжетные линии жизни ее матери – восхищенные поклонники, драматическое спасение, почести и внимание, уделяемое ей, – вряд ли передадутся и дочери. «Я поняла, что ты должна сама решить стать кем-либо, чтобы проложить свой путь в этом мире. В школе казалось, что можно быть либо красивой, либо спортивной, либо умной. И поскольку я не была ни одним из первых двух вариантов, я сосредоточилась на том, чтобы быть умной. Мой отец всегда выделял интеллект – он восхищался умными людьми и смотрел свысока на тех, кто таковым не был, – и я беспокоилась о том, чтобы произвести на него впечатление».
Правда заключалась в том, что Лара, выросшая в викторианском особняке в районе Пасифик-Хайтс в Сан-Франциско, принадлежала к миру своего отца так, как не могла принадлежать ее мать. И поскольку у нее не было доступа к миру своей матери – «Красота придает тебе своего рода природную аристократичность», – отмечает Лара. Она приблизилась к своему отцу. Застольные беседы превратились в разговоры отца и дочери, что фактически отгораживало ее мать: они велись на итальянском языке, которым ее мать не владела, на темы, о которых она ничего не знала, или о книгах, которые она не читала. «Я знаю, это было жестоко – так отделять мою мать, – говорит Лара, – но я должна была как-то выкроить место для себя. Я бы хотела сделать это другим путем, не вытесняя мою мать. Она никогда не просила быть красивой точно так же, как я никогда не просила такой не быть.
Хотя мой отец не был настоящим рыцарем в сияющих доспехах, он тем не менее помог мне во многих важных смыслах. В отличие от матери он был светским человеком, хорошо образованным и начитанным, обладал острым умом. В отсутствие наследника мужского пола (мой брат родился, когда мне исполнилось девять) мой отец поступал со мной так, как мог бы поступить с сыном, если бы он у него был. Он научил меня кататься на велосипеде, пинать футбольный мяч, размахивать битой и водил меня на бейсбольные матчи, автомобильные гонки и беговые дорожки – ничто из этого мою мать даже отдаленно не интересовало. Каждый год мы ходили на автошоу в старый Колизей на Манхэттене только вдвоем, потому что мама совершенно не интересовалась автомобилями. Я научилась читать в возрасте трех лет, сидя у него на коленях, пока он читал The Wall Street Journal. И поскольку моя мама не водила машину, по субботам мы с папой отправлялись за продуктами, вместе ели хот-доги в гастрономе и заходили в местный магазин канцелярских товаров, где он каждую неделю покупал мне по книге. Наряду с куклами, моей самой
