Злая мать. Как исцелить детские травмы и полюбить себя, если вас не любили в детстве - Пэг Стрип
Но это уважение, по словам Элизабет, было поверхностным и не очень существенным: «Отец часто ставил меня в неловкое положение этими чрезмерными проявлениями привязанности, например обнимал меня или щипал за ягодицу. Все, что я чувствовала: он говорил мне этим, что он главный, что он был больше, чем я, и что может делать все, что пожелает. Он явно хотел, чтобы я пошла по его стопам и занималась бизнесом так же, как он; я работала на него летом в колледже, и это заставляло его гордиться. Отец помог мне получить мою первую работу после колледжа в финансовой индустрии. Я сразу поняла, что это не мое, и он был ужасно разочарован. Я думаю, что мое решение быть домохозяйкой и растить своих детей разочаровывает его до сих пор. Все еще приходится бороться со своими отношениями с ним, потому что он на самом деле не знает меня и никогда не знал. Однако стоит сказать, что навыки, которым отец меня научил – как общаться, действовать во внешнем мире – помогли мне во многих отношениях, включая сбор средств, которым я занималась для некоммерческих организаций».
Будучи первым взрослым мужчиной, которого узнаёт дочь, отец также является образцом «мужественности» и ее первым руководством по тому, как мужчина общается с женщинами, как любит и относится к ним. Рассматриваемые строго с точки зрения Фрейда, дочери отходят от первичной привязанности к своим матерям на «доэдиповой» и «эдиповой» стадиях, чтобы установить собственную гетеросексуальную идентичность, установив связь со своими отцами. В своей влиятельной книге «Воспроизводство материнства»[26] психоаналитик Нэнси Чодороу утверждала, что дочери не отворачиваются от своих матерей и не «отказываются от внутренних отношений», которые у них есть со своими матерями, а вместо этого колеблются между привязанностью к матери и отцу. Исследования также подтверждают, что отцы играют важную роль в оказании помощи девочкам во взаимодействиях с мальчиками в подростковом возрасте. Вопреки распространенному мнению, согласно которому матери оказывают первостепенное влияние на эмоциональное развитие детей, недавние исследования показывают, что отцы действительно помогают социализировать эмоции ребенка. Исследования показывают, что мужчины играют со своими детьми иначе, чем женщины, и было высказано предположение, что у отца более буйный, физический стиль игры – в отличие от матери. Более модулированная игра матери может быть важна для обучения ребенка проявлениям эмоций и саморегуляции. Кроме того, было высказано предположение, что как управление отца своими эмоциями, так и его реакции на эмоциональные проявления своего ребенка могут оказывать значительное влияние на социальные отношения детей со сверстниками и друзьями.
Независимо от того, что предполагают мифы о матери, роль отца в жизни дочери важна: как его присутствие, так и отсутствие.
Супружеские узы: Родительская диада
Несмотря на то что культурные мифы широко распространены, баланс сил в каждой семье остается индивидуальным. Когда родительская диада чрезвычайно близка, отец может быть даже более доволен тем, что играет второстепенную роль в жизни своей дочери. Как его любовь к супруге и преданность ей, так и его представление о том, что домашняя сфера принадлежит только матери, могут в совокупности привести к еще большей изоляции дочери. Оба родителя Лизы были детьми Великой депрессии, и беспокойство отца в ее детстве о деньгах было постоянным: «Мой отец был кормильцем, а мать контролировала его. Она говорила ему, что есть, что надеть, куда пойти. Но он обожал свою жену и преклонялся перед ней и не видел в таком контроле ничего плохого. Есть одна семейная история, в которой однажды мой отец встал на мою защиту, когда моя мать кричала на меня, но если это действительно случилось, то случилось только один раз».
Отсутствие участия отца в ее жизни затрудняло Элизабет формирование подлинного самоощущения, потому что то, что ее «знает» отец, могло компенсировать то, что ее «не знает» мать: «Моя мать раздражалась, когда отец проявлял свои эмоции. В течение детства я помню лишь то, каким он был отстраненным. Он никогда по-настоящему не спрашивал о моей жизни в каком-либо смысле – ни о чувствах, ни об интересах. Он никогда не знал и не помнил, кто были мои друзья, и мы никогда по-настоящему ничего не делали вместе. Не было никаких общих развлечений – ни хобби, ни фильмов, ни игр. Мы вместе навещали родственников, и я посещала с ним религиозные службы, но все это было больше связано с тем, чтобы ходить вместе, а не быть вместе. Я помню, как росла, чувствуя себя пятым колесом – мои мать и отец были друг у друга, у моих сестер были свои мужья, а я тащилась за ними, будто лишняя. В конце своей жизни отец попытался написать что-то вроде мемуаров, и они все были о моей маме. Трем дочерям – то есть двум моим старшим сестрам и мне – была посвящена буквально пара предложений. Дословно он написал: “У нас была Патриция и Джейн. Потом у нас родилась Лиза”, – и это было пределом того, что он упомянул о нас».
То, что так и осталось недосказанным в их семье, повлияло на Лизу даже больше, чем те редкие слова, которыми они обменивались каждый вечер за обеденным столом. Отсутствие у нее связи со своей эмоционально недоступной и часто контролирующей матерью, которой было просто невозможно угодить, усугублялось абсолютной преданностью ее отца матери и его собственной эмоциональной недоступностью: «Поскольку я отдалилась от своей семьи в таком раннем возрасте и чувствовала себя обособленной от своих родителей, для меня все это было больше похоже на рассказы, чем на личный опыт. Мать упрекала отца за то, что он был слишком эмоционален. Он эмигрировал из Венгрии, когда был совсем маленьким, а его мать всю свою жизнь страдала депрессией, так по-настоящему и не привыкнув к жизни в Америке. Отец впервые покинул дом только в тридцать три года, когда он женился на моей матери. Его семья была эмоциональной и увлеченной политикой. Я думаю, что отсутствие откровенности
