Зона умолчания - Максим Станиславович Мамлыга
Вообще, не понимаю, откуда это — как только твой какой-то знакомый едет в Америку (это же АМЕРИКА, ооо!), его тут же надо чем-то нагрузить. Как будто человек на тот свет едет и нужно срочно туда отправить записочек. Какой-то новый, доселе неизвестный мне, стереотип.
(Там же.)
Сравнение с «тем светом» абсолютно неслучайно. Замировская много лет интересовалась темой смерти, размышляла о ней, знакомилась с мортальной культурой. Здесь важно одно из значений смерти — переход из одного мира в другой. Когда писательница пишет, что она почти исчезла из минской жизни — это тоже об этом. Начиная с 2009 года она будет каждый год ездить в Нью-Йорк — все больше присутствуя, овеществляясь там и все уменьшаясь в теле на этом берегу, умирая здесь — и рождаясь там (обратите внимание — жизнь в Нью-Йорке она описывает как вторую жизнь и второй шанс). Этот переход займет пять лет, пока в 2015 году она не переедет туда окончательно.
Хотя еще в 2010-м она пишет:
Я не хотела бы здесь жить всегда — просто хочется, чтобы здесь у меня была какая-то параллельная жизнь, хочется открыть портал, что ли. Хотя, по сути, я его уже давным-давно открыла. Когда я здесь, мне кажется, что так было всегда. Когда я не здесь, мне трудно вообще представить, каким же образом можно здесь оказаться — хотя всего-то достаточно, например, зайти в шкаф, всякое бывает.
(Из записей в «Живом Журнале» Татьяны Замировской.)
Замировская потихоньку осваивается в Нью-Йорке и поступает в магистратуру в престижный колледж, где пишет на английском языке диссертацию, посвященную «афазии и немоте (muteness) как практике, как метафоре, и в каком-то смысле как о биополитическом инструменте». Она снова в огромном количестве впитывает культуру — ровно как в своей юности, но уже в новой жизни. Более того — можно сказать, что вся ее юность вернулась к ней вместе со своими героями, вроде Патти Смит и Пола Маккартни. А еще знакомится с русскоязычными деятелями науки и культуры, живущими в США. Вот, например, как она описывает встречу с Ириной Сандомирской:
— Послушайте, Ирина, — сказала я в самом конце, у меня только вот один вопрос к вам как исследователю текста, в смысле, один личный вопрос. У меня собрался огромный корпус текстов, с которым я пока не понимаю, что делать. Дело в том, что я уже лет 5 коллекционирую сны беларуского народа о президенте Лукашенко. Нередактированные, сырые сны, будем считать, монумент, а не документ. Все, что я смогла с ними пока что сделать, — это классифицировать по различным категориям и подарить их Лукашенко к очередной инаугурации посредством публикации в СМИ. Но это публицистическое применение очень неполное, тем более что сомнологический образ Лукашенко осуществляется целиком не только в коллективном народном супер-эго, выполняя эти все ограничивающие функции, но часто прорывается в ид, скажем карнавализируясь и переодеваясь в костюмы то женщины, то горошка. И вот я не понимаю, что я теперь могу сделать с этими текстами?
— Вы для начала прочитайте Вагинова «Гарпагониану», — сказала Сандомирская. — Потому что, если бы вы читали ее, у вас бы не было вопросов о том, что с этим делать.
Удивительно, но Вагинова я действительно пропустила, во времена моей цветущей юности он был как бы потерянный обэриут. Ну что ж.
(Из записей в «Живом Журнале» Татьяны Замировской.)
Так, спустя три года она наберется сил и начнет писать роман, на который уйдет 18 месяцев. Им станет «Смерти.net». Вот как она описывает переход к большой форме:
Я пошла к Адаму Глобусу — я послушно следую путеводным звездам authorities каких-то, я же росла на его текстах. Я ему сказала: «Дядя Вова, как мне написать роман, что нужно, чтобы написать что-то большое?» И дядя Вова сказал: «Замировская, пока ты не прочитаешь „Циников“ Мариенгофа, ты не напишешь роман». Я прочитала «Циников» и стала писать большие рассказы. И поняла одну вещь: даже для большого рассказа (20 000—30 000 знаков) ты уже не можешь придумывать тряпичных кукольных героев. <…> Это как штанга — все большая ажурная конструкция, но чугунная. Такой чугунный ажур — фасады нью-йоркских небоскребов — я поднимала, это я держу, окей! Больше — держу тоже. Нормально, можно поднять еще больше! <…> А с романом так: он начинался как большой рассказ. Я решила написать большой рассказ про цифровое бессмертие. Села и писала залпом просто, не отрываясь, несколько дней. Тысяч на пятьдесят знаков вышел рассказ. Я его написала, поставила точку — и поняла, что это начало. У меня было ощущение, будто в комнату, словно в огромный ангар, вплывает какой-то дирижабль в полной темноте, и ты потрогал только одну стеночку этого дирижабля.
(Из интервью Сергею Пуксту для портала onliner.)
Можно сказать, что к этому роману она готовилась всю предыдущую жизнь. Вот как она откликается в 2003 году в ЖЖ на выход нового альбома Placebo, переживая трагическую гибель ближайшего друга, беларуского поэта и журналиста Андруся Белоокого, чью книгу стихов она потом издала:
Все будет по-другому. Теперь все будет по-другому. Удивительно — сознание отказывается запоминать вселенские вещи адекватно. Нет подходящего инструментария для осознания необратимости некоторых вещей. Нет каналов, окон, специальных полочек и музыки, куда можно сваливать останки понимания. Все станет таким же, как и было, и все будет казаться размытым сном про невнятное, неясное, непонятное и чужеродное. Мы будем такими же, я буду такой же, будет только страшная тоска, возможно, нехватка — обычная человеческая нехватка, — но без вселенских шлюзов, без бескрайнего космоса, без этого абсурдного сюрреалистического бреда, без «так не бывает», без «не понимаю» — просто пустота и тишина вместо искаженного абсурдом восприятия. И не говорите, что это обычная депрессивная графомания, — я просто очень конкретно выразила все то, что есть, вот и все. Смерти нет — наверное, да. Смерти нет — неверно — нет — наверное — ДА. Смерти нет — «но всегда пожалуйста» (это Юрий Шевчук, что ли?) — смерти НЕТ — soulmates never die… слушайте Placebo…
(Из записей в «Живом Журнале» Татьяны Замировской.)
В семье в полушутливой форме делали ставку, что у писательницы проснутся способности медиума:
— Я уже давно
