История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад
В большинстве религий сердце выступает в роли посредника между земным и небесным. Представление о сверхземном или сверхъестественном в различных религиях получило символическое выражение в Боге, будь-то в единственном или во множественном числе. Но самое большее, что мы можем сделать в поисках всеобщей истины в этом отношении, — это принять идею о существовании измерения, которое мы называем религиозным и которое достигает божественного. Бог — это totaliter aliter, как говорили в Средние века, полностью другой и чужой, его нельзя понять или выразить посредством слов или понятий. В таком случае нам следует, возможно, проявить уважение к этому чужому и поставить его и неизвестное в кавычки: «Бог». Божественное — это одновременно и ближайшее из близкого, ближе к тебе, чем твоя сонная артерия, как говорится в Коране, и самое недоступное и неприступное, скрытое за семью замками, как написано там же. Это божественное есть не только основа мистицизма. Это обычная мистерия сердца, о которой могут говорить все, кто пытается выразить то, что чувствует внутри себя и не может выразить и высказать словами, как это описывает Шекспир в «Короле Лире».
Все религиозные и психологические, эмоциональные и эротические составляющие сердца уловил романтизм. С романтизмом эмоциональный переворот завершается и подводит к той чувственной культуре, в которой мы живем до сих пор. И если мы как европейцы можем поддаваться чувственному воздействию в наших всевозможных восприятиях и наслаждениях, то это вполне соответствует духу романтизма. В той степени, в какой мы живем в представлении, что голос сердца — это что-то естественное и прочное или что в сердце заключено Божественное начало, мы можем отнести себя к романтикам. Мы романтики, если ставим чувства и эмоциональную деятельность выше деловых и рациональных аргументов, причем даже тогда, когда со страстным пылом выступаем за следование голосу разума, как будто разум тоже есть что-то раз и навсегда данное. Будучи европейцами, мы не имеем никакой другой альтернативы сердцу как центральному символу нашего взгляда на человека. Мозг — это реальность, а не символ. Сердце же есть и то и другое.
Физическое сердце само по себе является не только вместилищем наших чувств. Оно есть симптом сигналов, поступающих из различных частей мозга, — высоких и низких, идущих из переднего и из заднего отдела, в зависимости от того, о каких чувствах и страстях идет речь. Чувства есть реакции — как это описано у Монтеня и Шекспира — на мысли и представления, цели и интересы, ожидания и разочарования. И чувства порождают другие чувства. Субъективные эмоциональные реакции напрямую зависят от тех целей, которые ставит перед собой индивид, и от степени достижения этих целей и часто находятся в обратной зависимости от степени понимания и стоической мудрости индивида, о котором идет речь.
Чувства — это то, что наше сознание переживает, регистрирует и на что оно реагирует, и часто это порочный круг. Во многих отношениях чувства придают познанию субстанцию. С этой точки зрения можно считать антропологически релевантным тот факт, что греки поместили мысли в область брюшины и сердца. Ибо существует постоянное взаимодействие между эмоциональными реакциями сердца и деятельностью рассудка. Поэтому символически представленное сердце становится духовным посредником, который с развитием познания спонтанно интегрирует мысли, идеи и эмоции как чувственно постижимую целостность. Таким образом, именно чувства, передаваемые сердцем, обеспечивают человеку идентичность и целостность. Сердце чувственно информирует о том, как живется человеку на земле. В этом мистика сердца. Именно поэтому, возможно, опасно действовать наперекор «голосу сердца». И точно так же опасно поддаваться соблазнам самодостаточного сердца, наполненного только своеволием и себялюбием, односторонней страстью, которую в риторике именуют пафосом.
Сердце — это одновременно и чувственный орган, и образ универсальных ценностей духовного характера. В человеке есть нечто такое, что не является ни чисто телесным, ни свойственным только рассудку и опыту. Давайте назовем это духом или всеобщим разумом (логосом). Мы можем думать что угодно — и хорошее, и дурное. Однако имеется нечто связывающее наши мысли, о чем мы не можем думать, но не можем и не думать, потому что наши мысли не возникают в результате сознательных усилий с нашей стороны, а появляются непроизвольно, и мы должны им следовать, чтобы не потерять собственной идентичности; они появляются из взаимодействия между нашей совестью и императивом внешнего мира. А тот факт, что сердце может выступать в роли духовного посредника или разумного голоса, сообщающего нам о нарушении этой всеобъемлющей целостности, — это одна из великих загадок человеческой жизни.
На основании взаимодействия между различными измерениями меняющегося и сложного целого, которое представляет собой человек, жизнь чувств может быть выражена с помощью схемы в виде круга, разделенного на четыре части двумя осями — горизонтальной и пересекающей ее вертикальной (см. рис. «Эмоциональный круговорот»). Горизонтальная ось — это ось эго, она управляется эго. Вертикальная ось выходит за рамки эго, это трансцендентная ось, и высшей целью здесь является любовь к логосу. Это возвышение интеллектуального начала в чистой мысли, путь мистика к сердцу сердец, который заканчивается в эзотерически несообщаемом, внутри или вне конвенционального мира языка и общества. Цель — путь свободного духа, она состоит в том, чтобы подняться над обусловленной осью эго и возвыситься в необусловленном всеобщем.
Каждая ось в этой системе имеет дополняющие друг друга и взаимно обусловленные полюсы, причем страсть (пафос) дополняет страдание (которому тоже свойствен пафос), которое есть необходимое следствие страсти (после возможного краткосрочного удовлетворения или напрасного ожидания). На выходящей за пределы субъекта вертикальной оси соответственно находится сострадание (пафос симпатии) со своими аспектами, неизбежное для каждого, кто испытал любовь и способен ее испытать. Однако то (со)страдание, которое сопутствует любви, отражается в страдании эго и в боли, которые сопровождают разочарование по поводу утраченной или недостигнутой эгоистической цели. Любовь — это способность сочувствовать другому, то есть, сопереживание (эмпатия), и она предусматривает наличие такой интеллектуальной способности, как воображение или фантазия, дающей возможность поставить себя на место другого человека и чувствовать то, что чувствует другой или другие. Поэтому равнодушные люди лишены фантазии и неспособны к сопереживанию. Сочувствие — это также предпосылка личной морали и этического склада характера (этоса). Эгоистическая страсть, своеволие, стремящееся к себе и к своему, нередко нарушает для достижения своей цели моральные правила, которые могут быть выражены с помощью всеобщей истины или логоса, в
