История сердца в мировой культуре от Античности до современности - Уле Мартин Хейстад
В своем противостоянии эпохе Просвещения и буржуазному техническому рационализму Руссо продолжает критику разума, сформулированную Паскалем в его знаменитой фразе: «Сердце имеет свои доводы, отличные от доводов разума». К этим словам имеет непосредственное отношение идеал любви Руссо. В своем взгляде на любовь Руссо во многих отношениях исторически реакционен и психологически регрессивен: он возвращается к средневековой рыцарской идее. Его идеал — возрождение сюжетов о Тристане через пятьсот лет после Готфрида и сто пятьдесят лет после Шекспира.
В романе о Юлии Руссо помешает влюбленных в загородное поместье, которое в то же время противопоставлено рыцарскому замку. Однако если Тристан и Изольда удаляются в лесной грот и там предаются любви, то есть отправляются во внешнее изгнание, то у Руссо любовь уходит в изгнание внутреннее. В этом ее особенность, соответствующая специфике времени. Любовь сама по себе становится проблемой. Влюбленные — аристократка Юлия и разночинец Сен-Пре, ее учитель и соблазнитель, не могут соединиться, и это происходит не только из-за социальных различий и внешних препятствий, но и из-за того, что герои полны внутренних преград и сами себя сдерживают. Они настолько обременены различными нормами и идеалистическими представлениями, что их желание меняет направление. Психологические преграды являются предпосылкой страсти: чем серьезней преграды, тем сильнее становится желание и тем легче бегство в мечты, в поэзию, к искусственным идеалам, которые невозможно реализовать. И чем недостижимее идеалы, тем сильнее страх перед попыткой их осуществления. Персонажи вроде бы готовы капитулировать перед страстью и желанием, но не могут этого сделать, потому что есть более сильные чувства — потребность властвовать над другим и страх перед расстоянием, расставанием и смертью.
Сен-Пре ближе всего подходит к счастью в любви тогда, когда он, потеряв Юлию, проникает в ее сад — кусочек возделанной ею природы, символ и плод ее цветущей любви. Именно в свидании с садом, на расстоянии в пространстве и времени от предмета своей любви, влюбленный переживает истинное счастье — в своих возвышенных мечтах и эротических фантазиях. Именно здесь все его чувства сливаются в единое переживание, которое и есть романтизм. Ибо цель романтической любви не плоть, а сердце. Такая любовь часто делает жизнь несчастной и дает сюжеты для литературных произведений.
Романтический менталитет и психологические мотивы для возвышенных размышлений Руссо мы наглядно видим в его романе «Исповедь» (1781–1788). Этот роман продолжает не только традицию Августина, представленную его автобиографической «Исповедью», но и в такой же степени христианскую традицию исповеди, которую Руссо секуляризует, выворачивая наизнанку свою личную жизнь, откровенно и безжалостно. Сердце Августина воспылало любовью к Богу, когда его коснулись стрелы, пущенные Иисусом. Что касается Руссо, то он сам разжигает в себе любовь к своему «я», предоставленный сам себе. И не мудрено, ведь он потерял почти все и всех — дом, семью и родной город, — отправив всех детей в детский дом против воли своей верной жены. Мать Руссо умерла сразу же после родов, а отец — фантазер и мечтатель — решил попытать счастья в своем ремесле часовщика, отправившись в сказочную Оттоманскую империю и покинув сына, прежде чем тот научился читать и писать. Так что бедный Руссо вряд ли знал, что такое счастливое детство.
В вопросе о том, является ли человеческая суть заданной или же должна создаваться вновь, Руссо занимает в европейской антропологии довольно странную промежуточную позицию. С одной стороны, он во всех своих произведениях утверждает, что все будет хорошо, если только человек останется верным своей врожденной природе; с другой стороны, он так же последовательно доказывает, что воспитание играет решающую роль в том, станет ли человек хорошим или плохим. В «Эмиле» Руссо пишет о самом полезном из всех искусств — искусстве создавать человека. Основу этого искусства он представляет в I книге:
Все, чего нам не хватает при рождении и что нам нужно как взрослым людям, мы получаем благодаря воспитанию. Это воспитание мы получаем частично от природы, частично от людей и частично от вещей.
Как вдохновитель современной педагогики и принципов воспитания детей, Руссо открыл — в «Эмиле», что ребенок — это совсем не взрослый в миниатюре и что детство представляет собой особый период в жизни человека.
Руссо намного опередил свое время, подчеркивая, какое большое значение для обучения и развития детей имеют не только физическое воспитание в соответствии с девизом «В здоровом теле здоровый дух!», но и мотивация и игра. Более чем за сто лет до того, как Ницше вновь открывает тело, Руссо указывает, как вредно ребенку сидеть тихо, не получая возможности развиваться физически: «Не следует заставлять ребенка сидеть тихо, когда он хочет ходить, или ходить, когда он хочет сидеть тихо. Детям надо разрешать прыгать, бегать и кричать, сколько они захотят», — пишет он во II книге об Эмиле. Смелое утверждение Ницше о том, что «сидеть тихо значит грешить против Святого Духа» звучит как эхо слов Руссо о его восприятии человеческого тела. Руссо выступает как настоящий освободитель, когда речь идет о переплетении телесной спонтанности и чувственной импульсивности в проекте по созданию буржуазии и эпохи Просвещения в его время, как считает социолог культуры и исследователь цивилизаций Норберт Элиас. Причем Руссо освобождает не только тело, но и мысли, поскольку свобода мысли зависит от свободы чувств и спонтанности тела. «Наши первые учителя философии — это наши ноги и руки, глаза и уши, — пишет он в той же книге. — Чтобы научиться думать, мы должны тренировать свои члены, чувства и все тело, которые все вместе являются нашими органами познания». Современные неврологи подтверждают правоту Руссо: разум взаимодействует с чувствами и телом. Таким образом, Руссо со своим взглядом на ребенка принимает участие в раскрытии человеческого тела, которое началось с философии духа в античной Греции и достигло апогея в платоновско-павловском осуждении телесного и чувственного сначала в христианстве, а затем в буржуазном обществе, и не в последнюю очередь в протестантских странах во времена Руссо.
Антропологию Руссо невозможно отделить от его языка и стиля. Руссо в большей степени, чем какой-либо другой философ, показывает, что сердце языка и язык сердца — две стороны одной медали. Ибо у Руссо между страстями и чувствами, которые он считает корнем всего добра, и языком, используемым как источник познания, существует сложная взаимосвязь. С помощью стиля Руссо взывает к тому, во что он верит, а ярким и патетическим языком передает
