Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Я говорю о его прославленном и божественном дяде Роберте, чья прискорбная кончина показала, сколь полезна была его жизнь для королевства. Пусть [Людовик] поразмыслит об этом великом человеке, последует его примеру и взглянет на него, как в безупречное зеркало. Он был мудр, добр, благороден и кроток — он был королём[895].
Великий литератор помог укрепить веру Роберта в ценность его эрудиции, выгодно сравнивая его, например, с грубостью Филиппа V Французского[896]. «Он был королём Сицилии, или, скорее, если рассматривать истинное совершенство, королём королей», — писал Петрарка венецианскому гуманисту и грамматику Донато Альбанцани в 1368 году, повторив ставший уже классическим портрет первых трёх анжуйских королей, охарактеризовав Роберта как мудрейшего из них[897]. В 1374 году, на закате жизни, он вавтобиографическом Письме потомкам воздал Роберту последнюю похвалу: «Я решил отправиться сперва в Неаполь и явился к великому королю и философу Роберту, столь же славному своей ученостью, как и правлением, дабы он, который один между государями нашего века может быть назван другом наук и добродетели, высказал свое мнение обо мне»[898].
Похвала Роберта Петраркой стала одним из способов распространения идеального образа короля после его смерти, поскольку поэт и «самый известный частный гражданин своего времени», как метко охарактеризовал его Эрнест Уилкинс, имел личные контакты с многочисленными дворами Италии, а его письма широко циркулировали среди его почитателей[899]. Вторым способом стала королевская библиотека, разграбленная Людовиком Венгерским во время его вторжения в 1347–1348 годах, она разошлась по всей Западной Европе, а вместе с ней, как мы увидим, и память о образе мудрого короля и его придворной культуре. Однако память о Роберте не была бы сохранена и прославлена, если бы она не соответствовала европейским представлениям об идеальной королевской власти. Конец XIV века стал не только временем ностальгии по идеализированному образу короля Роберта, но и ознаменовался появлением ряда европейских правителей, которые, с теми или иными вариациями, подчёркивали в своём стиле правления королевскую мудрость.
С точки зрения королевской власти и стиля правления, ближайшим преемником Роберта был Карл V Французский (царствовал в 1364–1380 гг.). Действительно, по сложившимся обстоятельствам и способам реагирования на возникающие проблемы эти два короля почти сверхъестественно похожи. Как и Роберт, Карл V был третьим королём новой династии (Валуа) и у него, как и у Роберта, из-за наличия соперника, претендующего на его трон, возникли проблемы с легитимность. Как и Роберт, он унаследовал затяжную войну с соседним государством, в которой его собственное королевство потерпело унизительные поражения. Более того, отцы и того и другого побывали в плену. Столкнувшись с такими проблемами, Карл стал проводить политику очень напоминавшую политику его неаполитанского родственника. Неспособный одолеть врагов на поле боя, Карл V «научился вести переговоры, а не бросаться в бой, доказывать правоту своего дела юридическими терминами и, при необходимости, ради достижения своих целей прибегать к притворству». Для него, как и для Роберта, такая политика представляла собой отход от идеалов рыцарской доблести, воплощенных их предшественниками, Филиппом VI Французским и Карлом I Анжуйским. Карл V добился бóльших успехов, чем Роберт, в возвращении утраченных территорий благодаря таким военачальникам, как Бертран дю Геклен, но он как и неаполитанский король правил из своего кабинета, а не сидя в седле[900]. Не имея возможности в силу обстоятельств и характера прославиться военной доблестью, Карл, как и Роберт, в значительной степени полагался на меценатство и популярность среди подданных для укрепления своего публичного имиджа. Он окружил себя некоторыми из самых учёных людей своего времени, которые «создали своего рода бюро пропаганды для восстановления королевской власти». Наконец, подобно Роберту, он дополнял усилия придворных пропагандистов, выступая с публичными речами[901].
Более того, королевский образ, созданный Карлом V и его двором, основывался, как и у Роберта, на учёной мудрости. Покровительствуя учёным, собирая внушительную королевскую библиотеку и публично демонстрируя красноречие и эрудицию, Карл представлял свой интеллектуальный стиль правления как добродетель, а придворные прославляли его как мудрого человека. Филипп де Мезьер, близкий советник Карла V, описал короля в своём Видении старого пилигрима (Le songe du vieil pèlerin, 1389 год) как «мудрого Соломона», полного мудрости и благоразумия[902]. Николя Орем, посвятивший Карлу перевод Аристотеля, описал его как «желающего и любящего все благородные науки» и возблагодарил Бога за то, что он дал Франции такого мудрого короля[903]. Самым известным литературным портретом короля стала книга Кристины Пизанской Книга о деяниях и добрых нравах короля Карла V Мудрого (Le Livre des faits et bonnes mœurs du sage roi Charles V, 1403 год), третий и последний раздел которой был посвящен мудрости короля[904]. Как и при дворе Роберта, это качество определялось в христианско-аристотелевских терминах. Прежде всего, «наш мудрый король был хорошо обучен наукам и учениям, а также семи свободным искусствам, и его мастерство было таково, что он мог компетентно обсуждать и вести о них споры». Ссылаясь на Аристотеля, подобно Фоме Аквинскому и самому Роберту, Кристина подчёркивала как различия между знанием и мудростью, так и их взаимосвязь. «Добродетели души — искусство, благоразумие, интеллект, знание и мудрость — различны между собой. Знание охватывает низшие причины, тогда какмудрость — первопричины. Именно поэтому Аристотель именует мудрость высшей наукой. При этом благоразумие и искусство относятся к той части души, которая занята практическими вопросами и рассуждает о случайных вещах». Таким образом, в дополнение к своим обширным познаниям, Карл «стремился постичь те первопричины, которые являются высшими, то есть теологию, которая есть сумма всей мудрости»[905].
Визуальные портреты Карла V также перекликались с портретами Роберта, подчёркивая учёность и мудрость короля. Заказанный королём экземпляр трактата Девяти судей астрологии включал миниатюру, изображающую Карла, спорящего с астрологами, которых в Средние века ассоциировали с мудрецами[906]. В экземпляре Поликратика Иоанна Солсберийского принадлежавшего королю на первом листе находится миниатюра с изображением Карла V, держащего книгу, открытую на фразе «Счастлив человек, пребывающий в мудрости» (Илл. 17). На другой миниатюре, из этого же манускрипта, разделенной на четыре части, в верхнем левом квадранте изображён король Карл V, в правом — Соломон с философами-язычниками и отцами церкви, а в нижних квадрантах — охотники и придворные (Илл. 18). Такое расположение миниатюр передавало отождествление Карла с соломоновой мудростью, с духовным и мирским образованием, а также его неприятие мирских пороков, образно попираемых ногами. Как гласит подпись к миниатюре: «Благословенна земля, чей царь мудр». Эти книжные миниатюры напоминают несколько изображений короля Роберта. Миниатюра с читающим книгу Карлом V может быть сравнима с изображением Роберта на его гробнице окруженного семью свободными искусствами (Илл. 6). Карл спорящий с астрологами и с расположенным рядом Соломоном, ассоциируется с Робертом, который как как мудрый Екклезиаст, наставлял слушателей проповедями (Илл. 15). Миниатюра где Карл попирает мирские пороки напоминает миниатюру
