Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Позиция сторонников Роберта сводилась к тому, что критикуемые отклонения от традиции были не просто допустимыми, но благотворными и необходимыми. По их мнению, мудрость «успокаивала ум», сдерживала порывистость и служила надёжной гарантией мира. На протяжении XII–XIV веков наблюдается постепенное усиление значимости интеллектуальных качеств в образе правителя. Эта тенденция находила отражение в творческой деятельности государей, проникала даже в консервативные идеалы святости и коррелировала с изменениями в политической жизни. Таким образом, новизна мудрости Роберта заключалась не в изобретении чего‑то принципиально нового, а в особенно отчётливом и выразительном воплощении уже существовавших тенденций.
Образ Роберта как мудрого правителя сформировался под влиянием целого комплекса факторов: переплетения интеллектуальных течений, личных склонностей и политических потребностей. Однако именно мудрость стала неотъемлемой чертой его правящего имиджа — в отличие от «имперских» или национальных образов, которые были опробованы и отвергнуты. Это объясняется принципиальным соответствием потребностям и ценностям эпохи. Мудрость Роберта воплощала парадоксальное единство старого и нового: с одной стороны, она опиралась на укоренившиеся в традиции образы — вроде библейского Соломона; с другой — оставалась достаточно гибкой, чтобы отвечать переменам. При этом мудрость не была самой прагматичной чертой царствования Роберта, поскольку таковым выступало благоразумие. Однако, при дворе возвеличивалась именно мудрость, а не благоразумие. В чём же тут причина? В отличие от Макиавелли, Роберт открыто не декларировал тактику, противоречащую общепринятой морали. Да, в политике он мог прибегать к предательству и корысти, но сам король как и его окружение никогда не именовали эти действия таковыми. Более того, едва ли они воспринимали их в таком ключе. В произведениях написанных приближенными короля использовались постоянные отсылки к божественным предписаниям и заботе об общественном благе, формировавшие рамки, в которых Роберт и его сторонники осмысляли идеальное правление. Почему мудрость оказалась столь востребована при королевском дворе? Потому что она выполняла функцию универсального медиатора: соединяла традиционные идеалы с новыми методами управления и гармонизировала консервативное благочестие Роберта с его новаторскими политическими стратегиями. Таким образом, мудрость можно назвать переходной добродетелью, адекватной той переходной эпохе. Это подтверждается и исторической перспективой: несмотря на первоначальное неприятие при жизни Роберта, в последующие десятилетия после его смерти, мудрость утвердилась как ведущая добродетель правителя и не только в Неаполе, но и по всей Европе. Как будет показано в следующей главе, именно этот идеал стал главенствовать в представлениях о королевской власти.
Глава 7.
Мудрое королевство и XIV век
Роберт Неаполитанский умер 20 января 1343 года в возрасте 65 лет. На следующий день его тело было перенесено из замка Кастель-Нуово в церковью Санта-Кьяра для торжественного отпевания в течение двенадцати дней. Сразу после этого, в первых числах февраля, его преемница Иоанна приказала тосканским скульпторам Пачо и Джованни Бертини начать строительство величественной гробницы, которая до сих пор демонстрируется туристам посещающим Неаполь (Илл. 6)[889]. Для королевства смерть Роберта ознаменовала конец целой эпохи, что вскоре было признано многими. Царствование Иоанны I стало сплошным чередой несчастий, начиная с убийства её супруга Андраша в 1345 году. Подозрения в её причастности к убийству усугубились поспешным браком Иоанны со своим двоюродным дядей, Людовиком Тарентским, таким же властолюбивым, как и его отец, и спровоцировавшим вторжение в 1348 году брата убитого Андраша, короля Людовика Венгерского. К опустошениям, причинённым венгерской армией, добавился всеобщий хаос, вызванный борьбой за корону, поскольку семьи и городские партии, объединяясь с тем или иным претендентом, спровоцировали соперничество на местах, которое так долго пытался подавить Роберт. Тем временем молодая королева уехала в Авиньон, чтобы отстоять свою невиновность и просить защиты у Папы. Хотя она сохранила корону до своей смерти в 1382 году, остаток её царствования был едва ли менее неспокойным, чем первые годы[890].
В таких обстоятельствах люди с тоской вспоминали о мире и процветании долгого царствования Роберта. Нападки тосканских интеллектуалов на его книжность и изнеженность улетучились, как и память о трениях, возникших между Флоренцией и Робертом при его жизни. Джованни Виллани, говоря о его смерти, отметил не только то, что он был самым мудрым королём за пятьсот лет, но и «добрым, любящим и наделённым всеми добродетелями монсеньором, большим другом нашей флорентийской коммуны»[891]. Что касается его «узурпации» неаполитанского престола, то если о ней и вспоминали, то не для того, чтобы обвинить Роберта, а чтобы объяснить невзгоды царствования Иоанны[892]. В провансальской элегии, оплакивающей смерть Роберта, описывается сцена, где находясь на смертном одре раскаивающийся король искупая своё преступление, выбрал в супруги Иоанне, Андраша, сына своего соперника. Этот брак обернулся трагедией, но пятно с души Роберта было смыто, и осталось лишь воспоминание об утраченном совершенстве. «О король Роберт, вершина и корень добрых обычаев, в тебе мы потеряли королевское величие Сицилии!», — скорбел поэт, — «О король Роберт, нежный цветок благородства, найдётся ли когда-либо монсеньор, столь же добрый, как ты, всегда поддерживавший мир в Провансе?»[893]. Петрарка испытывал то же чувство утраты. В 1360-х годах в одном из писем поэт писал: «Роберт был звездой Италии и великой честью нашего века, когда же его не стало, последовало столь плачевное падение, что все сицилийцы осознали, насколько общественное благо зависело от мудрости и добродетели одного человека»[894]. То предпочтение которое Роберт отдавал переговорам и вдумчивому подходу к проблемам могло казаться некоторым современникам недостойным короля, но во время царствования Иоанны (насыщенном междоусобицами и войнами) благоразумие его политики проявилось особенно ярко.
Ностальгия и резкий контраст с царствованием его преемницы сохранили память о Роберте как о добром короле, что повторилось спустя столетия в отношении Елизаветы I Английской, королевы, чья «колеблющаяся» политика и стремление к переговорам в вопросах внутреннего управления, как бы ни критиковались при её жизни, позволили сохранить в стране относительный мир в смутное время. Как и в случае с Елизаветой, этот позолоченный образ не был полностью результатом идеализированного ретроспективного взгляда. Многие восхваляли достоинства царствования Роберта ещё при его жизни, но с несравнимо большей силой после его смерти. Яркий пример тому — Петрарка. Как мы видели во Введении, в конце 1330-х годов Петрарка познакомился с Робертом через своего друга Диониджи да Борго Сан-Сеполькро и вскоре решил, что только король может рассудить достоин ли он высшей награды — поэтического лаврового венка. «Испытание», состоявшееся в 1341 году, укрепило репутацию как поэта, так и короля и то восхищение, с которым Петрарка впоследствии отзывался о своём покровителе. Задуманная им эпическая поэма Африка, была посвящена Роберту который, по мнению Петрарки, может стать вторым Августом, увековеченным как государь-меценат, царствовавшим в золотом веке поэзии и мира. Смерть Роберта случившаяся менее чем через два года разрушила эту мечту, но Петрарка до конца своей жизни продолжал вспоминать его в самых идиллических тонах. В
