Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

по случаю коронации Бартоломео да Капуа заявил: «Эта корона даётся ему не как новому наследнику, а как законному преемнику, который фактически был королём при жизни своего отца. Ибо, как говорит Григорий в Cepit Herminegildus (Херменегильд взял), 24:1,первенец называется королём при жизни своего отца»[873]. Между 1309 и 1316 годами юрист Андреа д'Изерния повторил эту мысль в комментарии к своду законов королевства[874]. Подобно ранее выдвинутому Карлом II требованию к баронам о признании Роберта наследником, такие заявления закрепляли преемственность как свершившийся факт. Однако, Карл Роберт с таким положением не смирился и в начале 1330‑х годов неаполитанские послы сообщали, что он готов вторгнуться в королевство, если Роберт добровольно не откажется от короны. Поэтому были предприняты попытки «удалить» Карла Роберта из родословной Анжуйской династии. Это «удаление» наглядно продемонстрировано в Анжуйской Библии, где на полностраничной миниатюре, посвящённой первым трём поколениям Анжуйской династии (Илл. 16), представлена линия легитимной преемственности: в верхней части Карл I возлагает руку на голову Карла II, подчёркивая законный переход власти; в средней части сидящий на троне Карл II указывает на своих сыновей как на приемников; в нижней части Роберт восседает на троне. Особого внимания заслуживает средняя часть миниатюры. Рядом с Карлом II изображены Людовик и Роберт, но отсутствует Карл Мартелл, а на том месте где он мог бы находиться изображен Карл Калабрийский представляющий отцу, Роберту, своих дочерей — будущих наследниц королевства. Таким образом, необычная преемственность Роберта и нестандартный выбор его внучки в качестве наследницы были визуализированы как естественный процесс, аналогичный переходу власти от Карла I к Карлу II[875].

Усилия по легитимации спорных прав Роберта на престол получили весомую поддержку после канонизации Людовика Анжуйского в апреле 1317 года. Авторитет нового святого был незамедлительно использован в политических целях, в связи чем Роберт заказал Симоне Мартини алтарную картину (Илл. 1), которая стала одним из шедевров ранней живописи Треченто и наиболее значительным из сохранившихся произведений искусства эпохи его царствования. Картина несёт чёткое послание о законности прав Роберта на престол: на ней Святой Людовик, обрамлённый династической лилией и ангелами, передаёт корону Неаполитанского королевства своему брату Роберту[876]. Вероятно, что первоначально картина находилась в церкви Санта‑Кьяра в часовне Святого Людовика (построенной не позднее 1320 года), где её династическая символика была доступна широкому кругу зрителей[877].

Послание о законности преемственности власти транслировалось как визуальными, так и вербальными средствами. Проповедь Франциска де Мейронна о Святом Людовике фактически служит толкованием картины Мартини. Проповедник утверждал: «Через этого святого было утверждена законность царствования, поскольку многие сильно сомневались в том, что наш правитель [т. е. Роберт] обладает королевством по праву. Но этот святой развеял все сомнения, когда отдал другому королевство, которым сам не желал обладать. Ибо если бы Людовик передал его несправедливо, он не стал бы святым». Таким образом, канонизация Людовика и созданная по заказу Роберта алтарная картина сформировали единый пропагандистский комплекс, призванный укрепить легитимность царствования Роберта через образ святого покровителя династии.

В завершении своей проповеди Франциск вновь связал святость Людовика с легитимностью царствования Роберта. После похвалы добродетелям святого проповедник подчеркнул, что главным выразителем этой похвалы выступает именно Роберт поскольку, по словам Франциска, король был с Людовиком в дружеских отношениях и часто пользовался его мудрыми советами. В подтверждение он привёл слова, якобы сказанные Святым Людовиком, сославшимся 3-ю Книгу Царств 2:15: «Царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему»[878]. Таким образом, Франциск указал на личную близость и преданность Роберта брату, намекая, что Людовик ответил взаимностью, отдав ему предпочтение в вопросе престолонаследия. Особого внимания заслуживает библейский текст из которого взята эта цитата, несущий отчётливый призыв к смирению. Эти слова произносит Адония,претендовавший на престол отца, но потерпевший поражение, поскольку Бог избрал его брата. Хотя Людовик не боролся за неаполитанский трон, но его племянник Карл Роберт действительно выступал соперником Роберта. Следовательно, обращение Франциска к этому библейскому тексту могло нести двойное значение: во-первых подчеркнутьпредпочтение отданное Богом Роберту как преемнику; во-вторых намекнуть на необходимость смирения соперника перед высшей волей. В оригинале книги Адония произносит следующее: «Ты знаешь, что царство принадлежало мне, и весь Израиль обращал на меня взоры свои, как на будущего царя; но царство отошло от меня и досталось брату моему, ибо от Господа это было ему». Этот риторический ход позволял представить восхождение Роберта на престол не как результат политических манёвров, а как исполнение божественного замысла.

Тем не менее, утверждение о том, что Людовик выбрал Роберта в качестве своего преемника, имело серьезный недостаток, поскольку если Людовик и был готов передать королевство Роберту, то это не означало, что он обладал таким правом. Если бы применялся принцип первородства, то Карл Роберт предшествовал бы Людовику в порядке наследования так же, как он предшествовал Роберту. Сторонники Роберта пытались затушевать этот факт. Так, Франциск де Мейронн утверждал, что Людовик «был первородным сыном короля Сицилии», поэтому королевство должно было принадлежать ему, а Джованни Реджина в одной из своих проповедей повторил это утверждение почти в слово в слово[879]. Обыгрывая  двойное значение слова «первенец», эти проповедники затушевали тот факт, что среди сыновей Карла II был еще один, буквальный первенец, у которого, в свою очередь, тоже был первенец. Бертран де ла Тур и другие сторонники Роберта более откровенно признавали, что Людовик был лишь старшим из оставшихся в живых сыновей Карла II, после смерти Карла Мартелла, но и они игнорировали права Карла Роберта[880]. Этот аргумент для учёных современников, по-видимому, был убедителен, поскольку ни один из них не отметил равную спорность прав на престол как Людовика, так и Роберта. В оспаривании прав Людовика не было никакой необходимости, поскольку он никогда и не претендовал корону. Вопрос о его законном наследовании сразу же стал практически неактуальным, а к моменту его канонизации также и неделикатным. Претензии сразу же перешли к Роберту, и, как мы видели, сомнения в его правах тоже, и несмотря на все уловки королевских публицистов, современники не были в этом убеждены.

В конце концов, Роберт разрешил этот мучительный вопрос другим способом: он выдал свою наследницу Иоанну замуж за младшего сына Карла Роберта, Андраша, который, став мужем королевы Неаполя, фактически занял бы престол, на который претендовал его отец[881]. Провансальская элегия на смерть Роберта ясно показывает связь между «узурпацией» Роберта и его договоренностями о браке Иоанны. Поэт заставляет Роберта сказать на смертном одре: «Не удивляйтесь, если я возложу королевство на Андраша, ибо это справедливо и разумно. Карл Мартелл, его дед и мой брат, родился раньше меня и у него было больше прав на королевство, чем у меня. Я сожалел о несправедливости, поэтому хочу, чтобы королевство вернулось к его потомкам»[882].

Однако стоит отметить, что до безвременной кончины Карла Калабрийского в конце 1328 года, Роберт вовсе не планировал умиротворять своего венгерского соперника таким образом. Он дважды женил Карла на принцессах из других владетельных домов и, безусловно, намеревался сделать его своим