Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Однако, далеко не все были в этом убеждены. Провансалец Франциск де Мейронн, весьма чутко реагировавший на критику в адрес своего короля, лаконично выразил позицию критиков: «Масса глупых, мирских людей говорит, что эрудиция для светского государя не полезна, а вредна, поскольку человеческий ум не может сосредоточиться на многих вещах, как на одной. Чем больше он сосредоточен на умозрительных вещах, тем меньше он может сосредоточиться на практических, и, следовательно, менее склонен к управлению»[863]. Если подобные мнения циркулировали в Париже и Провансе, где Франциск провел свою жизнь, их слышали и в Тоскане. Самым известным критиком Роберта был Данте Алигьери, который в своей Божественной комедии описал Роберта как коварного и алчного, но прежде всего непригодного для королевской власти из-за окружающих его бесплодных интеллектуалов: «Вы тащите к церковному елею/Такого, кто родился меч нести,/А царство отдаете казнодею;/И так ваш след сбивается с пути». У Данте были личные причины клеймить Роберта, поскольку он как сторонник белых гвельфов, был изгнан из горячо любимой им Флоренции черными гвельфами, сторонниками союза с Анжуйской династией, и возлагал большие надежды на Итальянский поход императора Генриха VII, который Роберт помог отразить. Но взгляды Данте были поддержаны и тосканцами, входившими в этот союз. Поэт Пьетро деи Файтинелли, уроженец Лукки и тоже изгнанник, написал несколько сонетов, обвиняющих Роберта в несчастьях тосканских гвельфов. «Не возлагай надежду на этого ленивого короля, наследника Карла», — начинался сонет, написанный в конце 1312 года во время похода Генриха VII по Тоскане. Завершая сонет Пьетро обратился напрямую к Роберту: «оставайся же в Неаполе или Аверсе, в Капуе, Теано или, если хочешь, в Кальви, ведь орёл [Генрих VII] уже прилетел в Сан-Сальви. Увы! Партия гвельфов теперь на грани уничтожения, а ты лишь пытаешься нас поучать»[864]. Для таких авторов, проповеди Роберта были символом стиля правления, который они считали неприемлемым. Король по их мнению был невоинственным, непостоянным и алчным; он не стал мстить за поражение гвельфов при Монтекатини в 1315 году, из-за страха растратить свои сокровища, хранимые в печально известном замке Кастель-де-Ово[865]. Для поэта Фольгоре ди Сан-Джиминьяно пацифизм Роберта был столь же неприемлем, ведь менее чем через год после того, как собственный брат и племянник короля пали в битве при Монтекатини, он был готов заключить мир с гибеллинской Пизой, «не заботясь об тех несчастных телах оставленных в пустыне на растерзание волкам»[866]. Даже Никколо де Росси из Тревизо, который когда-то увещевал Папу сделать Роберта королем всей Италии, к 1324 году в нём полностью разочаровался. Правитель Вероны Кангранде делла Скала угрожал завоевать его родной город, а Роберт так и не пришёл ему на помощь. Никколо обозвал Роберта «королём коров» и «слепцом, заключившим мир, чтобы дать себе передышку!»[867]. А Пьетро деи Файтинелли считал, что Роберта едва ли можно было назвать мужчиной из-за его алчности, женоподобности и пассивно-трусливого интеллектуализма[868].
Мудрость как легитимность: Роберт и Карл Роберт
Критика выбранных Робертом имиджа и стиля правления, косвенно подчёркивает их новизну. В первые десятилетия XIV века учёная мудрость ещё не считалась безусловным достоинством, гарантирующим всеобщее одобрение. Поскольку главной задачей имиджа короля было обеспечивать легитимность власти, то подобная неоднозначная позиция порождает вопрос: почему был избран именно такой имидж и почему ему уделялось столь пристальное внимание? Нельзя отрицать, что этому выбору отчасти способствовали общие политико‑культурные тенденции, поскольку учёная мудрость всё более приобретала вес в интеллектуальных кругах, близких ко двору Роберта. Однако эти факторы вряд ли можно считать исчерпывающим объяснением. Личная склонность Роберта к познаниям тоже не выглядит достаточным мотивом, поскольку столь значимые решения не принимались исходя из частных увлечений и привычек. Роберт и его придворные были опытными политиками, формировавшими и обосновывавшими перед подданными свой политический курс в ответ на конкретные, зачастую неотложные вызовы. Поэтому их приверженность идее королевской мудрости — так же, как защита вассальной зависимости Роберта от Церкви или критика Священной Римской империи — вероятно, отражала специфические проблемы его царствования.
В связи с этим важно отметить, что и похвалы, и критика в адрес мудрости Роберта нередко переплетались с вопросом о законности его прав на неаполитанскую корону. Проблема скрывалась в неординарных обстоятельствах, сопровождавших его назначение наследником. Как уже отмечалось выше, Роберт был всего лишь третьим сыном Карла II, и поначалу никто не рассматривал его как потенциального наследника неаполитанского престола. Ситуация изменилась лишь после ранней смерти Карла Мартелла в 1295 году и принятия монашеского сана Людовиком несколько месяцев спустя. После этого Роберт стал наиболее вероятным претендентом на корону. Однако его права были не бесспорными, поскольку у Карла Мартелла был малолетний сын Карл Роберт и будучи первенцем старшего сына короля, он также обладал весомыми правами на корону.
Но поскольку Карл Роберт был ещё ребёнком, да к тому же после смерти отца претендентом на венгерскую корону то интересах политической стабильности Карл II и Бонифаций VIII сошлись во мнении, что семнадцатилетний Роберт — более предпочтительный кандидат, ведь в отличие от Карла Роберта, он не имел иных династических претензий, способных осложнить управление Неаполитанским королевством.
Однако многие современники полагали, что такие практические соображения не отменяли законных прав Карла Роберта[869]. Наиболее известным из-них был Данте, который в своём Рае обращаясь к принцессе Клеменции говорит, что её сын из-за вражды незаконно отстранён от наследования престола и тем самым намекая на узурпацию Робертом короны. Джованни Виллани и другие хронисты отмечали, что общественное мнение склонялось в пользу Карла Роберта. Неуверенность царила даже в среди юристов, так спустя долгое время после коронации Роберта правовед Бальдо дельи Убальди продолжал считать вопрос о его легитимности открытым и признавал, что не может дать на него однозначного ответа[870]. При королевском дворе хорошо знали о подобных настроениях. Так, в проповеди о Святом Людовике Анжуйском Франциск де Мейронн прямо указал, что многие сомневаются в законности владения Робертом королевством.
Существование Карла Роберта как соперника ощутимо влияло на политику и общественное мнение. Ещё до официального провозглашения Роберта наследником престола Бонифацием VIII в феврале 1297 года, Карл II потребовал от баронов королевства признать его в этом статусе. При этом король использовал термин primogenitus — обозначавший наследника престола. Ирония же заключалась в том, что буквальное значение этого слова подчёркивало юридическую значимость старшинства по рождению[871].
Спустя двенадцать лет, после смерти Карла II, угроза со стороны Карла Роберта не ослабла, поскольку, к тому времени став уже взрослым человеком и могущественным королём Венгрии, он продолжал отстаивать свои права на неаполитанский престол[872]. Именно поэтому во время коронации Роберта его министры особо подчёркивали, что он был назначен наследником отцом и фактически являлся королём ещё при жизни Карла II. В своей проповеди
