Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Благодаря такой популяризации, идеи робко сформулированные при Людовике IX, воплотились в жизнь, и, пожалуй, нигде больше, чем в окружении Роберта. Король приобрёл экземпляр О правлении государей в начале своего царствования, в 1310 году[838], но он, и его приближенные учёные уже хорошо были знакомы с трудами Фомы Аквинского, а многие из королевского окружения получили теологическое образование в Париже, где могли непосредственно столкнуться с подобными идеями. И конечно же, их понимание sapientia соответствовало тому, что излагали Фома и Эгидий. Как заметил французский прелат Бертран де ла Тур в проповеди, посвящённой сыну Роберта, Карлу Калабрийскому, «хотя апостол [Павел] различает sapientia и scientia, как это делают Августин и Аристотель, тем не менее, Священное Писание часто использует одно для обозначения другого. Поэтому я хочу теперь говорить только о мудрости, под её именем ― знание»[839]. Арнальд Руайяр в посвящённом Роберту Труде о моральных различиях определил scientia как знание естественных и нравственных вопросов, но также и божественных[840]. Гульельмо да Сарцано, один из приближенных Роберта, настаивал на том, что мудрый государь — это не тот, кто сведущ только в одной науке или учении, но тот, кто благодаря ясности своего ума самодостаточен во всём, что удобно или уместно для направления деятельности подданных. Он должен обладать способностью исследовать все познаваемые вещи и обсуждать все спорные вопросы, так что, каким бы выдающимся и способным он ни был во внешних делах и решении сложных вопросов, среди философов и ученых он мог бы быть своим[841].
Как мы видели выше, современники регулярно отмечали широту познаний Роберта, которую они называли мудростью. Федерико Франкони описывал Роберта как «мудрого» философа и государственного деятеля; Ремиджо де Джиролами назвал его «мудрым» в литературных и естественных науках. Оба были более свободны в терминологии, чем Фома Аквинский, но дух их комментариев отражал один из ключевых моментов его определения: мудрость — это не просто благочестивое повиновение Богу, но и естественным образом приобретённая эрудиция. Франциск де Мейронн посвятил даже целый трактат доказательству необходимости эрудиции (peritia litterarum) для короля, поскольку она является основой знания и мудрости. Он подчёркивал, что эта эрудиция приобретается естественным образом, отметив, что «мудрость познаётся трудом»[842].
Однако, мудрость была чем-то большим, чем просто знание, что осознавали даже те авторы, которые употребляли этот термин в широком смысле. Это было знание Бога (или, как выражались эти авторы, теология), и в своей высшей форме оно могло прийти только через божественное откровение. Как отмечал Франциск де Мейронн: «Святой Августин говорит о различии между знанием (разумным познанием временного) и мудростью (постигающей познание вечного)»[843]. Бартоломео да Капуа в своей проповеди по случаю коронации Роберта заявил, что тот был коронован мудростью, «поскольку этот король глубоко проникнут и наставлен в священной теологии, которая трактует о Боге и божественных вещах и приходит божественным путём». Сам Роберт в своём трактате О блаженном созерцании размышлял как о тесной связи между знанием и мудростью, так и об их тонком различии. Во-первых, следуя изречению Фомы Аквинского о том, что философия сама по себе является разновидностью мудрости, Роберт был готов использовать свои познания в философии, чтобы оспорить авторитет Папы в теологических вопросах. Его текстологический спор с Иоанном XXII по поводу Блаженного Созерцания начался с обмена ссылками на авторитетных теологов, но когда Папа настаивая на своей позиции, прислал список ещё ста авторитетов, подтверждающих его взгляды, Роберт опроверг его позицию, основываясь на изречениях не теологов, а философов-язычников. Это было красноречивым свидетельством его уверенности в своей эрудиции: светский государь, опираясь на светскую философию, осмелился противоречить наместнику Христа в вопросах веры. Однако его объяснение сохраняло различие между светской и христианской мудростью: «следует знать, что мы добавляем философию авторитетом теологии, ибо обе они, согласно Святому Амвросию, происходят из одного и того же источника, то есть Святого Духа. Но теология — первична, а философия — лишь следствие»[844]. В одной из своих проповедей Роберт вновь утверждал как близость мудрости и знания, так и их различие, но на этот раз подчеркнув их различные источники. Король отметил, что мудрость можно было бы определить как знание свободных искусств или метафизики, но «правильнее всего назвать мудростью теологию поскольку она божественна и имеет дело с высшими божественными причинами — не посредством человеческого исследования, которое к истинам примешивается множество лжи, но божественным путем, то есть через откровение, согласно которому ничто ложное не может быть сказано»[845].
Короче говоря, король посредством своего интеллектуального труда поднялся по лестнице человеческого знания, овладев всеми областями земного знания, но на вершине был вознаграждён даром мудрости, то есть божественным пониманием, дарованным через непогрешимое откровение. Именно в этом смысле Федерико Франкони мог утверждать, что мудрость Роберта возвысила его над отцом, дедом и всеми другими королями из рода Капетингов. Если Роберт мог претендовать на определённую сакральность благодаря своей вассальной зависимости от Церкви и своему происхождению из священного рода, то теперь он обладал сакральностью, дарованной непосредственно Богом.
Примечательно, что как раз в то время, когда эта учёная мудрость превозносилась при королевском дворе, она преобразила и представления о святости. Первым примером этой «поразительной эволюции отношения святых к знаниям» был не кто иной, как брат Роберта, Людовик Анжуйский[846]. Чтобы его мудрость считалась доказательством святости, она должна была проявляться как божественный дар, поэтому один свидетель заявил, что мудрость Людовика представлялась скорее божественным наитием, чем плодом человеческого таланта или обучения. Андре Воше заметил, что «тема врожденной — в отличие от приобретенной — мудрости была очень популярна в процессах по канонизации XIV века; она позволила примирить ученость, которая становилась все более распространенной среди святых в результате распространения образования, с условностями традиционной агиографии»[847]. Однако современники также признавали человеческий вклад в мудрость, и существующий баланс между scientia и sapientia, между естественно приобретенным и дарованным Богом знанием. Один проповедник писал, что «ясность мудрости была врождённым даром [Людовика], ибо его знания были столь велики и такого рода, что он тонко и убедительно дискутировал с великими клириками на самые сложные богословские темы»[848]. Бертран де ла Тур сделал «сияющую учёность» Людовика и «свет его знаний и благодати в учении» центральным элементом других своих проповедей, а Роберт неоднократно подчёркивал интеллектуальные дарования своего брата[849]. Вторым примером этой святой мудрости был сам Фома Аквинский, и в его случае значение учёности было
