Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Устойчивость таких идеалов на протяжении веков неудивительна. Король, подобно святому, был краеугольным камнем средневекового представления об устройстве общества, зеркалом божественного порядка в человеческом мире. Как своего рода imago Dei (образ Божий), его роль была по определению неизменной. Вероятно, не было ни одного момента, когда от средневековых королей не ожидали или, по крайней мере, не надеялись на благочестие, справедливость, щедрость и мудрость. Однако столь же очевидно, что значение, придаваемое этим добродетелям, и способам их проявления менялись в соответствии с изменениями в обществе, частью которого они были. Это было убедительно продемонстрировано на примере другого, наиболее устойчивого средневекового типажа — святого. Несмотря на колоссальный консерватизм агиографии и сознательные попытки святых подражать более древним образцам, нормы и практики (а также возраст, пол и статус) христианских святых неизменно отражали масштабные изменения в христианском обществе[827]. Точно так же мудрость короля в 800 году не обязательно означала то же самое, что и в 1300 году, и маловероятно, что она занимала то же место в широком наборе желаемых добродетелей. Карл Великий мог называться мудрым, хотя был едва грамотным, а Альфред мог считать мудрым деянием расширение своих владений за рубежом[828].
Подобные концепции базировались на определении мудрости данном Августином Блаженным и господствовавшем в XII веке. Истинная sapientia (мудрость), по Августину, подразумевала подчинение божественным предписаниям и отказ от «мудрости мира сего»; она проявлялась в любви к Богу и ближнему, а также в стойкости «отвращаться от человеческих, мирских вещей». Короче говоря, мудрость была благочестием, христианской sapientia, противопоставляемой классическому scientia (науке, знанию)[829]. Мудрые короли раннего Средневековья, обращавшие язычников в христианство и стремившиеся к его возрождению, придерживались именно этой модели и во многом именно благодаря такому рвению и Карл Великий, и Иштван Венгерский были причислены к лику святых.
Однако в XIII веке повторное открытие Аристотеля привело к новому пониманию классической концепции мудрости, против которой выступал Августин. Христианская мудрость Августина — понимание Бога, обретаемое исключительно через божественное откровение, — оставалась высшей мудростью. Но способность человеческого разума понимать земные вещи (scientia) теперь могла стать её основой, а не антитезой. Более того, человеческий разум без посторонней помощи даже мог достичь своего рода мудрости, ибо если Аристотель определил sapientia как метафизику, или знание «первопричин», разве эти первопричины не были тождественны Богу? Наиболее влиятельным ранним архитектором этого переосмысления был Фома Аквинский, чья Сумма была направлена на достижение глобального равновесия разума и откровения, человеческого и божественного. Подобно тому, как в знаменитой формулировке Фомы благодать совершенствовала природу, так и мудрость совершенствовала знание. Фома «заменил дуализмы Августина мирской гармонией, реабилитировав многообразие естественно обретённой мудрости и увенчав её мудростью, открытой Богом»[830].
Это новое (или воссозданное) определение мудрости отражало более масштабное интеллектуальное возрождение, начавшееся с XII века и уже приведшее к новому пониманию мудрости государей. С ростом королевской и баронской администрации и возрождением принципов римского права, базовая грамотность для эффективного управления становилась всё более важной. «Неграмотный король подобен коронованному ослу», — писал в 1159 году Иоанн Солсберийский, и даже мелкие сеньоры стремились доказать свою грамотность. Хроника графов Анжуйских, датируемая XII веком, прославляла их предка, описывая его как «глубоко сведущего в грамоте, правилах грамматического искусства и рассуждениях Цицерона и Аристотеля», и настаивала на том, что «мудрость, красноречие и грамотность так же подобают графам, как и королям»[831]. Начиная с Генриха II Английского и Филиппа Августа в XII веке до Фридриха II и Альфонсо X Храброго Кастильского в XIII веке познания в юриспруденции представлялись наиболее желанными и полезными для королей, но покровительство науке, философии и народной литературе также укрепило репутацию многих государей.
Этот акцент на sapientia правителя, повсеместно проявившийся в XII и начале XIII веков, проложил путь к принятию мудрости в её новой томистской (или христианско-аристотелевской) форме. Царствование Людовика IX, двоюродного деда Роберта, иллюстрирует этот переход в его процессе. Гордость за Парижский Университет побудила французских клириков его времени превозносить учёность как одну из трёх качеств Франции, символизированную, наряду с верой и рыцарством, трилистником геральдической лилией. Эти качества королевства, естественно, ассоциировались и с королём. Например, решение Людовика возобновить деятельность Парижского Университета объяснялось его любовью к литературе и философии[832]. Однако нет никаких сомнений в том, что благочестие было качеством, наиболее тесно связанным с будущим святым, и религиозность Людовика могла привести его, подобно Августину, к отказу от мирского знания и умозрения. Жан де Жуанвиль записал восклицание Людовика о том, что лучший способ для мирянина спорить с евреем — это пронзить его мечом[833]. При жизни Людовика его чаще всего сравнивали с царями Давидом и Иосией. Тем не связь с Соломоном, как символом мудрости, появляется уже в одном королевском ордонансе, составленном во время царствования Людовика, и в последующие десятилетия эта связь становилась всё более заметной. Более поздний хронист, приукрашивая историю о возобновлении Людовиком Парижского Университета, отмечал не его любовь к литературе и философии, а тот источник мудрости, который он таким образом сохранил. Папа Бонифаций VIII в 1297 году взял в качестве темы для своей траурной проповеди по Людовику Анжуйскому цитату их 3-й Книги Царств 10:23: «Так возвеличился царь Соломон превыше всех царей земли мудростью и богатством»[834].
В 1292 году появился трактат Эгидия Римского О правлении государей (De regimine principum) — труд, сыгравший основополагающую роль в трансляции идей Фомы Аквинского в обличённый в форму советов правителям. Будучи образцом нового христианского аристотелизма, трактат Эгидия во многом заимствовал идеи из Этики и Политики Аристотеля, чтобы представить государственную политику в позитивном свете, при этом подчинив её высшим, христианским целям[835]. Частью этого проекта было формулирование идеала христианско-аристотелевского мудрого царя. Эгидий отмечал, что земное и небесное управление связаны, так же, как и земное и небесное
