Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли

дочерей замуж за герцога Афинского и короля Киликийской Армении. Однако, с тех пор как это предприятие перешло в руки его брата, сам Роберт мало им интересовался. Когда Филипп был вынужден уступить свой титул принца Ахайи, Роберт помог завладеть им своему другому брату, Иоанну и довольно жестоко обошёлся законной наследницей. Король поощрял двух своих братьев в их кампаниях на Востоке, иногда предоставляя им определённую помощь в виде поставок провизии или наёмных солдат, и выступал посредником в частых ссорах этих принцев[675]. Но его единственным личным интересом в этом заморском регионе было противодействие арагонской экспансии на Восток, причём зачастую пренебрегая интересами своих братьев, так например, он годами предлагал владения Филиппа Федериго Арагонскому в обмен на Сицилию[676].

Роберт больше не проявлял интереса и к реализации своих собственных притязаний на эфемерное Иерусалимское королевство, хотя, безусловно, гордился титулом короля Иерусалима, всё ещё сохранявшим свою ауру апофеоза христианского присутствия на Востоке. Король Иерусалима считался истинным преемником царя Давида, и Роберт не мог забыть, что Фридрих II сумел короноваться в святом городе как истинный «император мира». Подобные идеи время от времени возникали и в окружении Роберта. В Королевских песнях Анжуйская династия представлена не только единственной надеждой Италии, но и всего мира, а древние герои, подобные Гераклу, а также четыре главные добродетели и три благодати призывали короля принять своё предназначение. Ремиджио де Джиролами, толкуя Псалмы 2:6: «Я помазал Царя Моего на Сионе, святой горе Моей», заметил, что эти слова буквально относятся к Роберту: «Исторически и нравственно этот король буквально пребывает на горе Сион, принадлежащей городу Иерусалиму. На этой горе была построена цитадель, называемая башней Давида. Практически, [Роберт] по праву является королём Иерусалима, но духовно он пребывает и на Сионе, поскольку Сион олицетворяет "сторожевую башню" по причине освещающей его мудрости»[677]. В этом отрывке титул Роберта вдохновил проповедника на размышления о роли короля как современного царя Давида и о внутренней добродетели мудрости, которая заслужила ему такое знамение Божьей благосклонности.

Роберт, несомненно, ценил такие характеристики. В 1313 году он пытался приобрести императорские регалии Генриха VII, а заказанные им произведения искусства имели тенденцию придавать имперские и даже небесные аллюзии его королевству, часто опираясь на византийские образцы, уже увековеченные Отвилями на Сицилии[678]. Всемирно-историческое предназначение, приписываемое ему в Королевских песнях, нашло отражение в собственном королевском замке Роберта, где он поручил Джотто написать цикл фресок Знаменитые мужи, где классические герои и императоры (Гектор, Ахилл, Парис, Геркулес, Александр, Эней, Цезарь) чередовались с библейскими персонажами (Самсон и Соломон)[679]. Тем временем, идея Ремиджио о том, что Роберт является наследником великих ветхозаветных царей нашла отражение во фреске Древо Иессея, украсившей Неаполитанский собор в первые годы царствования Роберта, на которой изображены еврейские цари в одеждах анжуйских королей (Илл. 12)[680].

Однако на практике усилия Роберта по возвращению Святой Земли и распространению христианства по всему миру ограничивались дипломатической перепиской с восточными правителями. Так, однажды он попросил султана Египта обеспечить безопасный проезд к святым местам для христианских паломников, в другой раз он и убеждал Великого хана монголов и христиан Грузии принять веру или оставаться верными ей, да ещё основал францисканский монастырь на горе Сион[681]. Как заметил Ромоло Каггезе, у Роберта не было «восточной политики» и хотя он не желал полностью отказываться от исторических притязаний анжуйских королей на Востоке, он всё же не собирался растрачивать людей и деньги на неопределенные и бесперспективные цели. Так, когда в начале 1330-х годов в Неаполь прибыл, чтобы изложить свою позицию, ревностный пропагандист крестового похода Марино Санудо Старший, Роберт выслушал его, но, к великому разочарованию Марино, ответил уклончиво[682]. Вскоре после этого, в 1333 году, Папа потребовал проведения крестового похода под руководством «государей, чьи владения расположены ближе всего к Востоку», и, поскольку проект поддерживали Франция, Венеция и Кипр, Роберт согласился предоставить для этой цели шестнадцать кораблей. Однако, когда в июне 1334 года флотилия крестоносцев прибыла в Неаполитанский залив, Роберт пошёл на попятную и в конечном итоге выделил максимум два корабля. Это предприятие всё же увенчалось успехом и разгромом турецкого флота в Леванте, но так и не переросло в полноценный крестовый поход[683].

Бездействие Роберта в Восточном Средиземноморье часто объясняют его чрезмерной вовлечённостью в итальянские дела. Так горестно утверждал Марино Санудо, а в след за ним считают и современные историки[684]. Но нет никаких указаний на то, что Роберт был бы более активен на Востоке, если бы ситуация в Италии чудесным образом стабилизировалась. Несмотря на гораздо большую озабоченность делами полуострова, его отношение к Италии и Средиземноморью было схожим в одном отношении: в обоих случаях у него совершенно отсутствовала та тяга к великим военным предприятиям, завоеваниям, крестовым походам и строительству империи, которая была свойственна поколению его деда и двоюродного деда в середине XIII века.

Подход Роберта к этим вопросам порой озадачивает сегодняшних историков так же сильно, как и разочаровывал его современников. В трудах историков можно прочитать о «неоднозначной политике неаполитанского двора по отношению к империи и гвельфам» и о «слабости короля, проводившего политику, которая на всех направлениях выходила из-под контроля двора». Ромоло Каггезе утверждал, что если у Роберта не было восточной политики, то у него не было её и в отношении Тосканы, Ломбардии, Пьемонта или любой другой части полуострова[685]. Тем не менее, трудно проигнорировать здравый смысл политики Роберта, ведь несмотря на горячую приверженность современников таким идеям, как крестовый поход и единый христианский мир, ни будущее «латинского королевства» на Востоке, ни шансы на успех нового крестового похода, ни сама мысль о том, что какой-либо завоеватель способен покорить всю Италию, к первым десятилетиям XIV века не считались многообещающими. Вместо того чтобы назвать его бессистемным и бесцельным неудачником, внимательный наблюдатель мог бы назвать его подход эмпирическим, поскольку он соотносился с переменчивыми политическим обстоятельствам[686].

Единственным вопросом, в котором Роберт проявил полную негибкость, было возвращение Сицилии. Король никогда не мог смириться с необратимостью передачи острова другому сеньору и не допускал сюзеренитета над ним арагонского короля. Несмотря на патовую ситуацию, царившую между двумя державами на протяжении всего царствования, Роберт упорно продолжал проводить бесконечную серию бесплодных морских кампаний. Финансовые последствия этой одержимости были значительными. Если многие экономические проблемы, с которыми сталкивался Роберт, были ему неподвластны, то эта была целиком и полностью создана им самим и способствовала той финансовой экономии, которая заслужила ему репутацию скупца. Сицилия была слепым пятном во внешней политике Роберта, театром военных действий, где он упорно придерживался традиционной стратегии и где так и не добился никаких результатов[687].

Именно на материке, где его интересы были сильны и где его восприятие сложившейся ситуации не было ослеплено местью за давнюю несправедливость, прагматичный характер его политики проявился наиболее ярко. Его гибкий и не идеологизированный подход, проявившийся уже в контактах с Империей, был ещё более ярко выражен в отношениях с отдельными городами-государствами, где существовали ещё более сложные переплетения факторов и интересов.