Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Некоторые из придворных Роберта разделяли подобные взгляды. Гульельмо да Сарцано в начале 1320-х годов написал трактат о совершенстве королевского правления и отправил его Папе, сопроводив словами: «Я часто вижу и слышу, что вся Италия и Германия, из-за отсутствия твёрдой власти, охвачены гражданскими войнами и прискорбными разрушениями». Таким образом, Гульельмо, вероятно, предполагал, что идеальный, мудрый король, образ которого он создаёт в конце трактата, должен быть назначен Папой правителем всей Италии, если не императором[665]. Вполне вероятно, что один или несколько придворных Роберта были авторами апокрифической буллы Ne pretereat, в которой Папа отделял Италию от Империи и назначал итальянского короля[666].
Представление о том, что подобные панитальянские устремления были логическим продолжением политики Анжуйской династии, повлияло на многих исследователей царствования Роберта. Для Ромоло Каггезе главным интересом Роберта были «события национального характера, в которых он участвовал спонтанно или в которые был вовлечён обстоятельствами и политическим расчётом»[667]. Эмиль Леонар выразился более лаконично: «Политическая концепция Роберта: национальная монархия»[668]. Однако мы уже видели, что, обладая к 1314 году несомненным влиянием на полуострове, всего два года спустя король проявил готовность (и даже выступил инициатором) к разделу власти над Северной Италией с другим кандидатом на императорский престол. В 1330-х годах Роберт вообще не проявлял никакого интереса к роли общенационального монарха. Ломбардская лига служила интересам короля, противодействуя союзу Богемии, папства и Франции, угрожавшему его влиянию в Северной Италии и графству Прованс. Но как только Иоганн Богемский отступил за Альпы и опасность миновала, Роберт не предпринял никаких попыток принять национальный титул, предлагаемый ему такими произведениями, как Королевские песни.
Его незаинтересованность в полной мере очевидна в письме, отправленном Иоанну XXII в мае 1334 года, когда Иоганн Богемский добивался одобрения Папой нового проекта по выдвижению своего сына Генриха кандидатом на императорский престол. Вместо того чтобы воспользоваться беспрецедентным гвельфско-гибеллинским союзом и горячим желанием некоторых итальянцев «надавить» на папство и Империю, Роберт вернулся к старой (проверенной и менее затратной) политике, возобновив союз с Папой и тем самым ликвидировав проект Иоганна Богемского в зародыше. Однако, учитывая его недавнее неповиновение папству, Роберту пришлось поторопиться, чтобы добиться желаемого сближения. Таким образом, помимо очередного всеобъемлющего исторического обзора преступлений императоров, Роберт оправдал недавние действия Ломбардской лиги, «поскольку до сведения как верховного понтифика, так и кардиналов доводятся ложные слухи, противоречащие истине». Оправдания были длинными и подробными: Феррара действительно сопротивлялась папской армии, но, по-видимому, лишь в целях самообороны, поскольку некоторые церковники оказались в лагере вторгшихся богемцев. В любом случае, Феррара воздержалась бы от сопротивления, если бы не вмешательство Флоренции, а если кому-то показалось, что Роберт принял сторону флорентийцев, то это лишь потому, что, как известно, он был их постоянным союзником. На самом деле он не посылал свои войска на помощь лиге, а вместо этого пытался договориться с богемцами и папским легатом о мире. Но несмотря на заявления о своей невиновности, Роберту всё же пришлось отчитаться за некоторые военные действия. Что касается армии, осаждавшей Парму и Реджо, писал он, то всем хорошо известно, что эти города отказались от подчинению Церкви, чтобы примкнуть к вторгшимся богемцев и то же самое можно сказать и о Лукке, которую королевские войска заняли на вполне законных основаниях. А в отношении Кремоны и других городов, Роберт отмечал, что король Богемии вообще не имела права их удерживать[669]. С помощью таких объяснений Роберт отрёкся от сопротивления Ломбардской лиги «иностранному» и папскому вмешательству в дела Италии и назвал свои недавние действия антиимперскими, но не антицерковными.
Идея общенациональной монархии избегалась даже в самых пропагандистских речах короля. Он, конечно же, не гнушался демонизировать империю и в 1313 году писал, что одной из причин её роспуска, может послужить то, что императоры обычно были «германцами, ожесточённым и непокорным народом, больше приверженным варварской свирепости, чем христианской вере»[670]. Более того, «поскольку у германцев нет согласия с галлами, а скорее отвращения к ним, и они не согласны с итальянцами, так что к них можно отнести то, что сказано в Иоанне, 4:9: «Иудеи с Самарянами не сообщаются». Поэтому Папе следует остерегаться, чтобы «германская свирепость» не причинила вреда королям и народам[671]. Эта отсылка к Евангелию от Иоанна была распространённой позднесредневековой стратегемой для объединения подданных вокруг общей идентичности, связанной с их королём и противопоставленной его соперникам. Но если в других королевствах упор на общий язык служил укреплению национальной идентичности — например, «английский язык» против «французского», — то здесь «германцы» противопоставлялась более широкой латинской идентичности. Охватывая как галлов, так и италиков, она определялась христианской культурой и, следовательно, была антитезой злобным германским варварам. Подобная ассоциация Италии, Франции и Церкви характерна для письма Роберта 1334 года, в котором он стремился идентифицировать себя со всеми тремя субъектами. Разве Роберт не боролся с этими печально известными гибеллинами в Лукке, которые восстали против Церкви и (увы!) пролили кровь Французского дома?[672] Разве история не доказала, что Империя была заклятым врагом не только Роберта и итальянцев, но и Франции, и, по сути, всех тех, кто был верен Церкви? Подобные формулировки адаптировали риторику о национальном единстве таким образом, чтобы она соответствовала конкретным интересам Роберта. Они объединяли его итальянские и провансальские территории в рамках общей культурной идентичности, а французское происхождение Роберта явно намекало на то, что все современные ему Папы были французами, эффективно поддерживавшими его в решающие моменты противостояния с императорами.
Вопрос о потенциальной национальной монархии или даже о возможности стать императором хотя бы на полуострове можно сравнить с политикой короля в других регионах, открытых для анжуйской экспансии: Восточном Средиземноморье. Амбициозный Карл I заложил основу для создания средиземноморской империи, завладев Провансом и Сицилией, заключив брачные союзы с венгерским домом Арпадов и купив 1277 году титул Иерусалимского короля. В 1282 году он даже готовил поход для завоевание Константинополя, но Сицилийская вечерня сорвала эти планы[673]. Следуя по стопам своего отца, Карл II в первые годы XIV века попытался захватить Албанию, как для защиты Адриатического побережья королевства, так и для использования в качестве тыловой базы для походов на Константинополь и мусульманский Левант[674]. Однако вместо того, чтобы заняться этим проектом напрямую, Карл II доверил завоевание албанского «герцогства Дураццо», а также Ахайи (Пелопоннес), своему сыну Филиппу Тарентскому. Несомненно, что помимо всего прочего целью короля в этом предприятии было занять нужным делом своего самого амбициозного и непоседливого сына, ведь подобная стратегия уже принесла венгерскую корону другому анжуйскому принцу. Филипп и сам предпринял шаги к этому, женившись в 1313 году на Екатерине Валуа-Куртене, что давало ему право заявить о своих правах на Латинскую империю (Константинополь), и выдав своих
