Виктор Бердинских - Тайны русской души. Дневник гимназистки

Почему, почему не наоборот?!. Но силы нет возвыситься. И самолюбие – немалая помеха… (Приписка на полях рукописи):

А эгоизм – забыла?..

22/Х.

Долой книги! Хочется мне сказать: мне надо дела – живого, практического!.. А выхода нет. Я хочу общения с людьми – непосредственного общения. А сижу дома. И вот сейчас опять сажусь за книгу – «Детские годы Багрова-внука» – делаю характеристику. Работа интересная. Справлюсь ли, сделаю ли так, как мне хочется?..

Как-то вчера (22 октября) день провернулся спокойно. Но правда, чай кончили так рано, и мне пришлось почти одной сидеть в столовой. Голоса из «детской» (хотя дети уже не моложе пятнадцати лет там помещаются) доходили смутно, а папа, дяди и тети – все были заняты чтением…

Писала письма. Так спокойно!..

Зато в пятницу (20 октября) и субботу (21 октября) – ох, слезы снова стали дешевы…

Есть такие безразличные люди, у которых, может быть, есть и все данные для более или менее содержательной жизни, но у них нет одного – главного! – постоянного, всепоглощающего желания, и ничто в мире не может их увлечь. И это становится тем ярче, тем ощутительнее, что (вернее – когда) они лишены возможности общения с возможно большим количеством людей. Тогда надоедает всё, и скука становится большой и тяжелой. Вот и я… И так горько стало, и досадно, и больно, и «жаль себя», как говорит Екатерина Александровна (Юдина). Вот и мокнет подушка и носовой платок, и только тишина ночи подслушивает заглушенные вздохи. А наутро – так больно где-то, в самой глубине грудной клетки…

В субботу (21 октября) я была на концерте Вербова323. Но наслаждение… Точно я разучилась наслаждаться музыкой. И потом: в этот раз как-то сильнее почувствовалось, что музыка для меня – закрытая книга с надписью на чужом непонятном языке; Храм, запертый со всех сторон… Что же увидишь, глядя снаружи – сквозь стекла узких окошек?.. Новая причина досадовать, огорчаться и проливать слезы. Вот уж это последнее – одна только слабость, а вовсе не показатель глубины чувства…

Соня (Юдина) всю эту запись назвала бы «низкой самооценкой». Но это же так и есть, это – правда! И вот всегда, когда пишешь кому-нибудь правду о себе или говоришь – не верят, и – что есть силы – стараются опровергнуть, и – часто – доказать обратное. Отчего? Может быть, просто – из любезности? Или оттого, что неловко ответить на это утвердительно? Мне бы очень хотелось проследить…

Из Петрограда приехала А. Ф. Домелунксен324. Сестра того Домелунксена, с приемной дочерью которой я когда-то занималась так безуспешно…

Эти дни, каждый вечер, у меня является такое чувство, как будто я чего-то важного в этот день не сделала – забыла сделать. Уж кажется, я и играю (на фортепиано), и педантично делаю выписки из воспоминаний Аксакова – для характеристики «Багрова-внука», и пишу, и перевожу с французского, и вяжу себе шерстяные носки… И все-таки… Что же я забываю?..

Сегодня мне пришло в голову: это не потому ли, что последние четыре-пять дней я не ставила себе отметок – по «курсу Франклина», не пересматривала своих поступков за день?.. Или – другое что? Только это – очень неприятное чувство…

Вечер.

Вшивцев пришел – с каким-то серым лицом. Мы все сидели в столовой, кроме Зои и Лены М. Последняя учила физику – в гостиной, при свете маленькой лампы. Лены Г. не было дома. Папа еще пил чай, а мы, остальные, занимались, по большей части – чтением.

Он (Вшивцев) поздоровался без обычных прибауток, подсел к папе на дядину табуретку и стал что-то ему тихо рассказывать. Я не вслушалась, встала со своими книгами и позвала Шуру с собой – в залу. Там мы устроились у Лениного огонька. Только – через некоторое время – вдруг доходит до сознания тихая фраза:

– Керенский арестован…

Когда занят чтением или чем-нибудь другим, фраза, сказанная громко (обычно-громко), производит значительно меньшее впечатление, чем та же (фраза), сказанная вполголоса. Почему происходит это явление? Сильнее ли возбуждается любопытство – оттого, что точно хотят что-то скрыть, или другая причина этому? И только ли у меня это бывает?.. Впрочем, сейчас не об этом я хочу сказать.

Книга отброшена, и я – в столовой:

– Что это вы интересное рассказываете?..

– …Большевиками…

Какое неприятное впечатление! Не хочется ни отвечать, ни думать – о чем бы то ни было. Общее молчание… Но и молчать – нехорошо. Еще хуже, еще неприятнее. И я говорю, оглядывая всех с надеждой, что хоть кто-нибудь подтвердит мои слова:

– Ну, что же? Может быть, это ускорит развязку… Чем быстрее пойдут события, тем лучше… Но как все-таки это ужасно!.. Начало конца… – говорят вокруг.

А мама вздыхает за самоваром, крестится и говорит:

– Да, уж теперь – спаси, Господи, люди Твоя!..

Я хотела докончить сегодня свою статью о «сюжете рассказа». Но всякое настроение пропало. И если только будет что-нибудь выходить – попробую сочинение…

Вот уж недели две не занимаюсь за 8-й общеобразовательный класс. Это – «топтание на одном месте», и упорство – в данном случае – не «достойно» никакой похвалы…

(Без датировки, конец октября?) Какая гадость! Почему это, когда Корнилов шел к Петрограду, его называли изменником – «он ослабляет фронт»?! А Керенского не называют предателем – если он взял войска с фронта, из Ставки – (и) идет на Петроград! Почему? Но Корнилов – благородная, открытая душа, а этот – флюгарка325, полное противоречие самому себе и своим убеждениям, если только они у него есть! Словам – во всяком случае…

У меня была Вера Жирнова. Ей всё мало работы – всё нужно поработать «как следует». И вот – в поисках работы – она, занимаясь на французских курсах, учится на сестру милосердия; вот она – сестра в Петроградском госпитале, в Вятском лазарете, в (военно-санитарном) поезде. Тут (в Вятке) ей – мало дела, скучно, хочет переводиться в Нарву – там постоянно по сто (человек) на (госпитальную) сестру (милосердия)…

Как я ей завидую! Ей – да и всем-всем настоящим людям, работникам! Ведь у нее всё время занято, работа такая продуктивная. Ей не приходится лежать на кровати и злые слезы – на себя, на всех, на весь мир – потихоньку вытирать холодными пальцами, затаивая всякий вздох – как бы не услыхали?.. Ну, конечно же, не приходится! Иначе она не была бы Верой…

Капитолина Константиновна спрашивает маму:

– А что пишут теперь про войну?..

Как это странно теперь звучит! Ведь войны давно нет. Есть что-то худшее: что-то такое, перед чем война – еще не последнее зло…

Как я озябла… О, Господи! И даже что-то внутри дрожит. А уж зевается – даже рот устал…

Сейчас – еще третий час (пополудни), а уж, кроме папы, – все дома. Большинство сидит в гостиной. Всех ведь отпустили рано – около двух, а из Поляковской – в час.

На улице – большое движенье: гимназисты, реалисты, девочки, чиновники… Все домой торопятся…

Прошел слух, что винный склад громят. А «шкапчики» закрылись, и с рынка бабы бегут – ревут. Магазины заперты с утра…

Мимо проехали до десятка верховых солдат. Через некоторое время обратно проскакали три.

– На улице народ толпится, людно, – говорит Саша…

Ходила за молоком. Сейчас – обедать. Но папы еще нет…

Сегодня была у нас Зоя (по-старому – Лубягина). Приходила просить Зину (сестру) раз-другой поаккомпанировать ей и позволить играть – хоть полчасика в день – на нашем старом фортепьяно. Я очень рада. Она (Зоя) – серьезная. Поговорит обо всем…

Зина была дома, так что – сговорились о дне и часе…

Да, Зина-то дома. Вчера утром вернулась – с реки (Вятки). Половина (реки) замерзла – у берегов. Перевозили (через реку) – по два и три рубля… Учительница – как старшая – уехала. А у Зины – и денег не было. Ей и хотелось вчера остаться: именины – и хоть кое-какие гости…

Нынче река (Вятка) встает наголо. Снег только вчера (6 ноября) начал идти. А раньше нападывал раза два – понемножку, да скоро стаивал… Зина говорит, что лед – прозрачный, гладкий. Не похоже, что застыла река…

Я читала о таком ледоставе у Аксакова. Сегодня я им (Аксаковым) очень мало занималась – полчаса, не больше…

Сегодня (люди) ходят по реке, только – не всегда удачно, проваливаются…

Зине, по-моему, и завтра бы еще не ходить (на службу)…

Вчера (7 ноября) погромщиков, очевидно, успели предупредить. Остаток дня прошел спокойно. Но в Петрограде (Юрий (Хорошавин) пишет – (со слов) Юлии Аполлоновны (Хорошавиной): «Это еще – цветочки, а ягодки будут впереди!..»