Новый Соломон: Роберт Неаполитанский (1309–1343) и королевская власть в XIV веке - Саманта Келли
Примечательной особенностью многих из этих проповедей является углублённость в чистую теорию и применение специализированной философской терминологии. Чтобы объяснить, что справедливость занимает первостепенное место среди добродетелей, «поскольку она предвосхищает действие каждой добродетели, или, если проще, означает каждую добродетель», Роберт, цитируя Этику Аристотеля, пустился в довольно абстрактные и путанные рассуждения о составных элемента не справедливости как таковой, а о добродетели вообще[571].
Аналогичным образом, в другой его проповеди было сказано, что первым требованием для осуществления правосудию является «первичное судебное распоряжение», а объяснение этого распоряжения превратилось в рассуждение о различиях между действующими, материальными, формальными и конечными причинами[572]. Такие проповеди напоминают на поднятый Робертом вопрос о божественном и человеческом праве, который он представил на академической церемонии в Кастель-Нуово в Неаполе перед аудиторией учёных-юристов[573]. По сути, являясь повторением философии томизма, эта речь также подчёркивала виртуозный интеллект Роберта и его познания в философии, которые он, очевидно, считал необходимыми для своего авторитета как источника права и правосудия в своём королевстве.
Короче говоря, справедливый король непременно должен быть философом, а его рациональные способности, или «интеллектуальное и теоретическое понимание», были инструментами, необходимыми для определения и осуществления правосудия[574]. Он также, конечно же, должен быть добродетельным и если осуществление правосудия требовало «первичного судебного распоряжения» и «интеллектуального и теоретического понимания», то ещё одним условием было «совершенство добродетели, воплощенное в действии». По словам Роберта, добродетельный правитель должен был обладать милосердием и снисходительностью, а также стремлением к установлению истины, и смягчать свою власть кротостью[575]. Однако в конечном счёте его способность к суждениям исходила не от учёности или добродетели, а от Бога. Поэтому Роберт в своей проповеди особо подчеркнул: «Да исходит суд мой от лица Твоего». Далее король пояснил, что таким образом королевское правосудие исходит от самого Бога и привёл ещё одну цитату из Библии: «Цари царствуют, повелители устанавливают истину, судьи судят» (Притчи 8). Эта фраза, в свою очередь, была уместна и по отношению к Христу, поскольку: «Отец не судит никого, но весь суд отдал Сыну» (Иоанн 5:22). Подобные цитаты проводили параллели между Христом и земным царём, которым Бог дал право судить. Более того, и Христос, и царь ассоциировались с мудростью, ведь Христос, как уточнил Роберт, обладал несотворённой мудростью, в то время как земной царь является прообразом Соломона. «Молясь Богу, [Соломон] просил мудрости, но не абсолютной или теоретической, хотя и её он обрёл, но скорее практической мудрости, применимой и связанной с правосудием, отчего народ страшился его, видя, что в нём пребывает мудрость Божия, чтобы вершить суд»[576]. Именно эта мудрость Божия делала царя воплощением закона, но не писанного закона Моисея, Юстиниана или канонического права, а того высшего закона, сходного с непогрешимыми суждениями святых[577]. Таким образом, и сам король Роберт являлся в своём королевстве незаменимым источником правосудия. Правосудие могло осуществляться только в «результате его присутствия, поскольку он должен руководить судом своим суждением»; и наоборот, во время «его отсутствия, без сияния его правосудия суд может отклониться от правильного суждения»[578].
Если одной из главных тем проповедей Роберта было обладание королём сакральной мудростью, открывающей ему доступ к небесным истокам правосудия, то другой темой являлся долг короля вершить это правосудие на благо своего народа. Этот принцип очевиден даже в самых абстрактных его рассуждениях: добродетель должна быть не только системой устойчивых предрасположенностей, но и действенной, проявляемой в деяниях реальностью и включать в себя не только власть бытием, но и власть над действием[579]. Один из пяти способов осуществления справедливости, писал он, заключался в «доброй воле произнесенного слова из уст [короля], чтобы таким образом правосудие стало известным и проявилось во всей его полноте»[580]. Само слово rex произошло от regere или recte agere, то есть направлять или действовать справедливо[581]. Таким образом, как объяснил Роберт в своей проповеди по поводу вынесения судебного приговора, было бы правильно и необходимо, чтобы подданные обращались к нему с просьбами, «поскольку было бы почти бесполезно, если бы существовало [только] формальное, внешнее описание правосудия в Кодексе, [а] его внутреннее совершенство было бы сокрыто, и полезное суждение не проявилось бы при рассмотрении дела и в конечном итоге не повлияло на вынесенный приговор»[582]. Тесная связь между королевской властью, добродетелью и общественным благом сформулирована в одной из королевских проповедей о справедливости: где под первым пунктом значится «королевское превосходство во власти», под вторым — «осознанная склонность короля к необходимой добродетели и нравственности», а под третьим и последним — «общественное или всеобщее благо»[583].
В общем и целом, это был классический образ справедливого правителя, возможно, особенно акцентированный на его интеллекте и эрудиции, но в остальном говорящий о его божественном происхождении и вытекающим из этого общественным благом королевского правосудия. Некоторое представление о том, как этот идеал был воплощен в жизнь, можно почерпнуть из королевской проповеди В изобилии правды — величайшая сила, необычной для речей Роберта по степени конкретики. Её содержание убедительно свидетельствует о том, что она была произнесена перед аудиторией судебных чиновников во проведения некой процессуальной реформы. Роберт начал так: «Ввиду частоты злодеяний, дерзости злодеев и их неповиновения, очевидно, что наши деяния должно проявиться в двух отношениях, во-первых, в ускорении хода судебных дел и их полном исполнении, во-вторых, в наказании за излишества, преувеличения и нагромождение штрафов»[584]. И тут же напомнил, что он король происходящий от королей: «Королям [и] принцам принадлежит право принимать законы, отменять их при необходимости, дополнять, убавлять, толковать и объяснять их». Хотя «король стоит выше закона», он, тем не менее, когда это способствует общественному благу обязан его соблюдать: «он не связан законом, когда он несовершенен, и связан им, когда он хорош. Когда закон достаточен для управления [народом], король должен подчиняться ему добровольно; когда же он недостаточен, король никоим образом не должен ему подчиняется добровольно»[585]. Здесь Роберт, по примеру Иоанн Солсберийского (XII век) и Фридриха II (XIII век) и сославшись на Фому Аквинского, ещё раз очертил традиционный образ правителя, стоящего одновременно и над законом, и под законом[586].
Во второй части проповеди Роберт осветив «особую роль судей в менее важных делах», сформулировал, как должна исполняться воля короля. Признав, что правосудие часто осуществляется низшими должностными лицами, а не непосредственно «устами короля», он уточнил их отношение как с королевской властью, так и с подданными:
Поскольку [судья] призван содействовать общественному благу и благосостоянию людей, в этой мере он наделен силой и правом закона, поскольку при их отсутствии у него не будет возможности к принуждению. Следовательно, поскольку судья не может рассматривать посредством закона все случаи индивидуально, он выносит решения в соответствии с тем, что уместно во многих случаях. Поэтому, если возникает случай, когда соблюдение такого
