Древняя Русь на международных путях - Назаренко Александр Васильевич
Моравский маршрут для середины—второй половины IX в. выглядит предпочтительнее еще и потому, что в распоряжении науки давно есть источник, который при внимательном к нему отношении позволяет говорить об особой роли Моравии на реконструируемом нами «пути из немец в хазары» в IX в. Мы имеем в виду так называемый «Баварский географ», подробно рассмотренный нами в главе II, где сформулирована гипотеза о связи между составленной в известном швабском монастыре Райхенау этногеографической запиской второй половины IX в. и пребыванием здесь в начале 870-х гг. славянского первоучителя св. Мефодия. Таким образом, «Баварский географ» мог бы служить своеобразной скрепой сведений о двух половинах «пути из немец в хазары»: западной (от Восточной Баварии по северным предгорьям Альп в долину Роны) и восточной, связывавшей восточнобаварское Подунавье через Моравию, Малую Польшу, Волынь, Киевщину с Хазарией. В самом деле, с одной стороны, он документирует особые контакты Райхенау, расположенного, как и соседний Брегенц, на западном участке «пути из немец в хазары», с немецкими юго-восточными землями и с пограничной им Моравией, а с другой — явно аккумулирует сведения о восточном продолжении этого пути, упоминая, кроме собственно мораван (Marharii), также вислян в будущей Краковской земле (Vuislane), их восточных соседей лендзян (Lendizi), бужан (Busani), затем уличей в южном Поднепровье (?) (Unlizi), русь (Ruzzi), венгров (еще на территории Леведии) (Ungare) и, наконец, хазар (Caziri) (Geogr. Bav., fol. №149v.ll-12; 150r.8, 2; 149v.20, 19, 17-18; 150r.7, 6, 8; Назаренко, 1993б, c. 13-15, 21, коммент. 15; c. 46-47, коммент. 54; c. 31-34, коммент. 38; c. 25, коммент. 24; c. 24-25, коммент. 23; c. 26-28, коммент. 28; c. 41-42, коммент. 48; c. 40-41, коммент. 47). Всё это племена и народы, которые могут быть поставлены в связь с торговым путем из восточнобаварского Подунавья в Среднее Поднепровье и далее в Хазарию, а также в известной мере — с этнополитическим кругозором кирилло-мефодиевской миссии и отчасти — территориальной экспансией Великоморавского государства вдоль этого пути, предварявшей аналогичные действия чешского князя Болеслава II (967—999) в середине—третьей четверти X в.
Говоря об архаичности связей Руси с чехо-моравским регионом, следует уделить некоторое внимание также данным исторической лексикологии, тем самым завершая обзор лингвистических свидетельств о «пути из немец в хазары». Эта благодарная тема еще не подвергалась систематическому исследованию, но целый ряд достаточно ярких фактов можно привести уже сейчас.
Изучая лексику «Повести временных лет», А. С. Львов выделил в ней довольно представительный пласт, который, по его мнению, приходится квалифицировать как изустные заимствования в древнерусский из чехо-моравских диалектов. Наиболее значительным в рамках нашей темы выглядит др.-русск. платити, памятникам церковно-славянской письменности болгарского извода, в сущности, не известное (Львов, 1975, с. 262-264). Этимологически это слово восходит к слав. *poltъ «плат, платок», что объясняется употреблением в некоторых областях Славянщины кусков материи в качестве средств платежа при торговых операциях (Pošvař, 1962, s. 456-459). Одним из центров (вероятно, даже главным центром) производства таких стандартных «платов», по сообщению Ибрагима Ибн Якуба, в середине X в. была Прага (Куник — Розен, 1878, с. 49; Ibr. Ja’k., р. 49, 146); ср. аналогичное сообщение Хельмольда (вторая половина XII в.) относительно руян, славянских насельников острова Рюген: «У руян нет монеты, при покупке товаров они не имеют обычая [прибегать] к металлическим деньгам, но все, что ни пожелаешь купить на рынке, можно приобрести за льняное полотно. Золото и серебро, которое они, случается, добывают путем грабежей, пленения людей или какими-либо еще способами, они или навешивают в виде украшений на своих жен, или складывают в сокровищницу [при храме] своего бога» («Porro apud Ranos non habetur moneta, nec est in comparandis rebus nummorum consuetudo, sed quicquid in foro mercari volueris, panno lineo comparabis. Aurum et argentum, quod forte per rapinas et captiones hominum vel undecumque adepti sunt, aut uxorum suarum cultibus impendunt, aut in erarium dei sui conferunt»: Helm. I, 38, p. 77). Чехо-моравское происхождение др.-русск. платъ, платити (при отсутствии полногласных форм *полотъ, *полотити, за исключением полотьно, которое известно только в значении «ткань»: Срезневский, 2, стб. 1138) подтверждается тем, что и в лехитских языках это слово выступает в чешской огласовке: польск./в.-луж. placić (не *plocić). Осторожное предположение А. С. Львова (1975, с. 264-265) об аналогичном происхождении др.-русск. мыто «пошлина» подкрепляется наблюдениями немецкого слависта Ю. Удольфа над географическим распределением славянской топонимии, производной от этого термина: она оказывается свойственна южной Словении, Чехии, южной Польше и Украине (ее очаг вокруг Москвы — позднейшего происхождения) (Udolph, 1987, s. 596-598 и Abb. 6), т. е. именно территориям, располагавшимся вдоль древнего «пути из немец в хазары». Общепризнанное среди лингвистов мнение о древневерхненемецком происхождении слав. *myto ← д.-в.-н. mûta (соврем. нем. Maut) «пошлина» (Фасмер, 3, с. 26, ст. «мыто»; ЭССЯ, 21, с. 81-82, ст. *myto I, где прочая литература) нуждается в некотором уточнении: в рамках древневерхненемецких диалектов лексема mûta была употребительна преимущественно в древнебаварском, причем эпицентром ее распространения являлся, как предполагают, нижнеавстрийский регион (Schwarz, 1954, s. 37-38; Wiesinger, 1982, s. 345; idem, 1985, s. 194-195), что еще раз подчеркивает выявленную в ходе нашего исследования ключевую роль восточнобаварского Подунавья в древнейших контактах с Русью.
Культурно-историческое значение приведенных фактов усугубляется чешско-восточнославянской «торговой» изолексой др.-русск. годоваблъ : чеш. hedwáb «шелк» (польск. jedwab является заимствованием из чешского); отсутствие этого слова в южнославянских языках указывает на древность специфических контактов между населением Восточной Европы и чехо-моравского Подунавья, независимо от того, откуда эта лексема воспринята — из готского (гот. *gudwabi-) или из древневерхненемецкого (д.-в.-н. gotouuebi) (ЭССЯ, 7, с. 189-190, ст. *gъdovabjь; Schramm G., 1984а, s. 279-281, 289-292). О том же, вероятно, говорит и совпадение названия Дуная в восточнославянском именно с западнославянской формой гидронима: ср. др.-русск. Дунаи, чеш. Dunaj и т. д. в отличие от южнославянской — ст.-слав. Дѹнавъ, болг. Дунав и др. (Skok, 1928/1929, р. 721-731; ЭССЯ, 5, с. 156-157, ст. *dunajь / *dunavъ; Шрамм, 1997, с. 29-32).
Если предложенное нами толкование топонима Ruzaramarcha верно, то оно позволяет заключить, что среди прибывавших вверх по Дунаю в Баварскую восточную марку купцов древнерусские были наиболее примечательными, а, возможно, и наиболее многочисленными. Оценить интенсивность русско-немецких этнокультурных контактов на востоке Баварии в IX в. позволяют данные, которые, как и «русская» топонимия, до самого последнего времени (Назаренко, 1996, с. 22-40) ускользали от внимания
