Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США - Дэниел Иммервар

Конечно, это был город временный, сделанный не из камня, а из гипса. К тому же Бёрнему пришлось привлечь к работе других архитекторов, но он все равно оставил на всем свой неизгладимый отпечаток. Неоклассические конструкции города отличались колоссальными размерами, и все они были белыми, согласно инструкциям Бёрнема.

Выставочный город нашел отклик в душах американцев. Посетители купили более 21 млн билетов – и это во времена, когда население страны недотягивало до 70 млн. Толпы зрителей были «потрясены», вспоминал Луис Салливан: «Они увидели то, что стало для них настоящим откровением в области архитектурного искусства. Это был апокалипсис, послание свыше».

•••

Белый город Бёрнема и в самом деле изумлял. Но главное впечатление производили не здания по отдельности, а весь ансамбль в целом – более 200 строений, выдержанных в едином стиле, выкрашенных в один и тот же цвет, аккуратно расположенных в соответствии с генеральным планом.

Выставочный город поражал воображение, поскольку строители того временине могли такое соорудить в реальности. Осуществление мечтаний Беллами об эффективности, рациональности и гигиене стало отражением одного из главных желаний ведущих общественных и политических деятелей того времени. Однако такого рода крупномасштабное «социальное вмешательство» неизбежно наталкивалось на сопротивление. В сущности, не так уж сложно проложить «широкие улицы» и обустроить «обширные площади» из книги «Через сто лет» где-нибудь в заброшенном парке, как это сделал Бёрнем. Однако в реальном городе подобное строительство неминуемо разорвало бы тесно сплетенную урбанистическую ткань. Пришлось бы убеждать экономически заинтересованные круги, уламывать политиканов из основных партий, куда-то переселять местных жителей, упорно цепляющихся за родной дом.

Вот как это происходило в те времена, названные в США Эрой прогрессивизма[34]. В одном углу воображаемого ринга находились реформаторы, намеренные навести порядок. В другом – огромное количество разнородных групп населения, чьи интересы зачастую не совпадали. И речь шла не только об архитектуре. Сражения велись на самых разных фронтах – в области политики, здравоохранения, условий труда на промышленных предприятиях.

Однако на одной площадке, где шла существенно менее справедливая борьба, социальные инженеры, несомненно, имели весомое преимущество. Этой площадкой была империя за пределами метрополии. Хотя заморские территории незаметно исчезли с американских карт, для определенного типа профессионалов они оставались чрезвычайно интересными местами. Их превратили в своего рода лаборатории, где можно было проводить дерзкие эксперименты и опробовать идеи практически без сопротивления, надзора или неприятных последствий. И вот, как выразился один реформатор, «пылая жалостью и праведным гневом, наши люди устремились на Острова подобно “Белокрылой бригаде”[35], начав своего рода крестовый поход против невежества, суеверий, болезней и грязи».

В 1904 г. Бёрнем сам вступил в ряды участников этой священной войны. Он согласился подготовить градостроительные планы для Манилы и новой «летней столицы», которую правительство намеревалось устроить в горном районе Багио.

Белый город теперь готов был прийти на Филиппины.

•••

Приглашение Бёрнему прислал Кэмерон Форбс, внук Ральфа Уолдо Эмерсона[36]. Форбс прибыл на Филиппины в качестве комиссара торговли и полиции. Эта должность предполагала широкие полномочия, от прокладки дорог до подавления восстаний. В 1909 г. Форбс стал генерал-губернатором архипелага. «Кто, кроме безумного мечтателя, мог бы подумать о такой карьере? – вопрошал он в дневнике в день своего 40-летия. – Из бостонской бухгалтерской конторы меня забросило в Южные моря, и здесь в свои 40 я управляю таким обилием рас, языков, обычаев и расхождений во взглядах, какое только можно отыскать среди 8 млн жителей Филиппинских островов».

В отличие от Британии и Франции, Соединенные Штаты не могли похвастаться большим числом колониальных карьеристов. Как правило, американские чиновники, служившие в колониях, сменялись быстро: они воспринимали работу на территориях как тяжкую повинность, которая помогала взлететь повыше на родине (и надеялись, что такой взлет произойдет как можно скорее).

Однако находились и такие, кто принимал на себя роль сагиба и исполнял ее идеальным образом. На Филиппинах таким человеком стал Кэмерон Форбс. Он наслаждался жизнью в тропиках: экзотический Восток, внимательные слуги, томно-расслабленное существование. Он обожал и самих филиппинцев. Впрочем, это обожание, по замечанию лидера местных националистов Мануэля Кесона, «ничем не отличалось от того, как рабовладельцы обожали своих рабов-негров».

Форбс заполнял страницы дневника рассказами об игре в поло, бейсбол и гольф, хотя даже в них частенько ощущается расистский душок. Одному из своих любимых коней, на которых он играл в поло, Форбс дал кличку Ниггер. Свою бейсбольную команду он окрестил в честь наряда игоротов (одной из народностей горных районов Лусона) – «Набедренные повязки». «Помню, как-то раз я играл в гольф, а помощником у меня был бесштанный игорот, – писал Форбс. – Я пробормотал себе под нос: “На какой я лунке, интересно?” И мальчишка ответил: “Вышли на пятую”. Я так поразился, словно со мной заговорило дерево».

Форбс не ожидал, что филиппинцы будут при нем раскрывать рот, – во всяком случае, он не ожидал услышать от них что-либо значимое. Он знал об их стремлении к независимости, но писал, что «они тянутся к ней, как младенец тянется к горящей свечке, – потому что она яркая и маячит перед носом, остается только схватить». Он сомневался, что филиппинцы «понимают, о чем идет речь». В любом случае Форбс считал, что «она им не нужна», и полагал, что их интересы лучше обслуживают великодушные люди с материка.

Т. е. как раз такие люди, как Дэниел Бёрнем.

Бёрнем мог начинать с Манилы. Если Бостон почти XXI в., воспетый в утопии Беллами, был сладкой мечтой, то тогдашняя Манила представляла собой кошмарный сон. Этот «дряхлый рассадник заразы» (по словам одного реформатора) славился скученностью населения, распространенностью всевозможных болезней и бедностью жителей. «Здесь вы увидите самые кривые улицы из всех, какие только можно встретить в каком-либо городе», – утверждал путеводитель.

Пришельцы с материка винили во всем этом филиппинцев, однако Манила, какой ее увидел Бёрнем в 1904 г., оказалась сильно истерзанной историческими невзгодами. Ее краткая хронология читается как одна из книг Ветхого Завета: 1899 г. – война; 1901 г. – бубонная чума; 1902 г. – холера и чума скота; 1903 г. – «Великий пожар». Нелли Тафт, жена генерал-губернатора Уильяма Говарда Тафта, вспоминала, как они жили «в постоянном ужасе» и чувствовали, что «надвигается чудовищная катастрофа».

Однако то, что с точки зрения обычного человека воспринималось как катастрофа, градостроителю казалось заманчивой перспективой. Огромные участки города были расчищены войной, болезнями и разрушительными кампаниями по «охране здоровья», которые им сопутствовали (так, под предлогом борьбы с холерой американские войска однажды сожгли целый городской район). Недвижимость