Экономическая история XX века. Как прогресс, кризисы и гениальные идеи изменили мир - Джеймс Брэдфорд ДеЛонг

передал ему полномочия на реорганизацию Кайпинского рудника в британское предприятие, полностью контролируемое самим Гувером. Историк Эллсворт Карлсон писал, что местный британский поверенный был этим недоволен. Он считал, что Гувер и его команда «наварили на китайцах изрядную кучу денег», и, хотя формально совет директоров действовал в рамках закона, морально он был неправ. Британия, по его мнению, не должна была поощрять финансовую схему, в результате которой китайские акционеры оказались обманутыми, а «англо-бельгийская шайка набила карманы» под руководством «соломенного янки».

Герберт Гувер с этим не согласился бы. Спустя век можно попытаться понять его позицию. Возможно, он считал, что старые акционеры должны быть ему благодарны за то, что он забрал всего 62,5% акций. Ведь в противном случае русские могли бы просто конфисковать рудник как военные репарации, и акционеры не получили бы ничего. Возможно, он считал Чанга коррумпированным и был уверен, что сам обеспечит шахте продуктивную и прибыльную работу. Фактически Гувер почти втрое увеличил стоимость акций, оставшихся у прежних владельцев: 37,5% стоили дороже, чем прежние 100%.

Здесь снова звучат голоса нашего невидимого «хора». Безликий рынок отнял у одних, отдал другим и увеличил доход – да будет имя его благословенно. Но британский поверенный видел другое: это не рынок, а человек – Гувер – отбирал и отдавал. Те, кто выигрывал от этого (новые европейские акционеры), могли его хвалить. Но другие – «боксеры» и чиновники династии Цин, лишенные рычагов влияния, – скорее проклинали.

Они, впрочем, проклинали не только Гувера, но и всю систему: коррумпированных руководителей, которых она выдвигала, культуру, требующую от губернаторов постоянного вмешательства ради выживания предприятий, образование, выпускающее гуманитариев вместо инженеров. Все это делало Китай зависимым от иностранных специалистов. Но проклятия мало что меняли. За пределами припортовых анклавов и немногих модернизирующихся регионов промышленность не развивалась и технологии не применялись.

Реформатор Сунь Ятсен, отвергнутый Ли Хунчжаном в 1894 году, создал независимую сеть среди китайских эмигрантов. Военные лидеры вроде Юаня Шикая пришли к выводу, что сотрудничество с маньчжурским двором бессмысленно. В 1912 году Сунь Ятсен поднял восстание, которое Юань Шикай отказался подавлять, и династия Цин пала.

Шестилетний император отрекся от престола. Юань Шикай стал президентом новой республики и попытался установить контроль над страной, но Китай погрузился в анархию.

Можно рассказать множество историй о европейских империях конца девятнадцатого века и попытках колонизированных или зависимых стран справиться с давлением метрополий. Но Индия, Египет и Китай хорошо иллюстрируют ситуацию. Даже там, где не было прямой колонизации, все равно господствовала неформальная империя – чаще всего британская. Это был мир, где от некоторых предложений нельзя было отказаться.

Иногда потому, что предложение действительно было выгодным. А иногда – потому что отказ стоил слишком дорого. Как говорила экономистка Джоан Робинсон, хуже капиталистической эксплуатации может быть только ее отсутствие – когда тебя вообще игнорируют и исключают из экономического обмена.

Кто страдал от отказа? Правящая элита? Население? Их потомки? Мнения разделились по линиям Хайека и Поланьи: те, кто верил в рынок, благословляли его (и немного империализм), а те, кто видел в рынке угрозу, проклинали тех, кто отнимал у людей средства к жизни и достоинство.

При формальной империи было легче понять, кого винить. Но в «долгом двадцатом веке», когда набрала силу неформальная форма Британской империи, границы стерлись. Таковы преимущества гегемонии с ее важными составляющими: концентрацией промышленности, свободными торговлей, миграцией и инвестициями.

Технически можно было бы противостоять натиску неформальной империи. Но это означало бы риск внутреннего недовольства. Так, например, Афганистан называют кладбищем империй. Но он же стал могилой для социального прогресса и технологического развития. Большинство стран приняли британские правила игры по трем причинам.

Во-первых, это были правила Британии, а она казалась образцом. Подражание ей должно было принести успех. Во-вторых, попытки защитить свою экономику – например текстильную отрасль – обходились дорого. Британия предлагала дешевые промышленные товары и предметы роскоши в обмен на экспорт сырья. В-третьих, даже если страна хотела играть по-своему, контроль над внутренней политикой был ограничен. Зато на этом можно было заработать.

Эти правила имели последствия.

Первое – машины обеспечили индустриальным странам такое преимущество, с которым ручной труд не мог конкурировать, даже будучи дешевым. А стабильно такие машины работали в основном в странах «глобального Севера». Производство на периферии сократилось, рабочая сила ушла в сельское хозяйство и добычу сырья. Так сформировалась «недоразвитость» стран «глобального Юга»: выгодно торгуя в краткосрочной перспективе, они не смогли вырастить инженерное сообщество и выйти на новый уровень индустриализации.

Второе – машины были рентабельны только там, где были инженеры, квалифицированные рабочие, способные с ними управляться, и деньги на техобслуживание14.

Третье – в начале «долгого двадцатого века» миром правила свободная миграция (с ограничениями для азиатов).

Четвертое – свободная торговля и миграция при неформальном имперском господстве привели к значительному экономическому росту перед Первой мировой войной. Свободное движение капитала «смазывало» мировой механизм.

Можно было кредитовать кого угодно. Можно было брать взаймы у кого угодно. До войны было понятно, что заемщик хотя бы попытается вернуть долг. Безусловно, страны, получившие капитал до Первой мировой войны и сумевшие им воспользоваться благодаря рабочей силе, квалификации и организованности, выиграли. Это США, Канада, Австралия, Аргентина и, возможно, Индия.

Не всегда это было выгодно тем, кто капитал отдавал. Франция, финансируя индустриализацию Российской империи, надеялась на союз в будущей войне с Германией. Но надежды оправдались не полностью: после войны Россия стала большевистской, и Ленин отказался платить по царским долгам.

Еще один способ влияния неформальной империи – быть примером для подражания. Британские институты и практики казались (и часто были) успешными. Подражание им – от моды до инвестиций в инфраструктуру – казалось логичным. В одних странах это работало, в других – нет. И со временем решения, эффективные в Британии середины девятнадцатого века, все меньше подходили для периферии.

Так было почти во всем мире, подчиненном формальным и неформальным империям. Эта схема, воспроизведенная в Индии, Египте и Китае, казалась почти естественной. Но было одно исключение.

Оставшись до 1913 года единственной неевропейской страной, которая сумела противостоять европейским империалистам, Япония добилась процветания, провела индустриализацию и присоединилась к ним.

Чтобы понять, как это произошло, нужно вернуться в начало семнадцатого века. В 1603 году военный правитель Токугава Иэясу получил титул сёгуна, то есть наместника императора, обладающего всей гражданской и военной властью. Его сын Хидэтада и внук Иэмицу укрепили новый режим. Сёгунат Токугава управлял Японией из своей столицы Эдо более двух с половиной веков15.

С самого начала власть в Эдо с опаской