Напрасная вражда. Очерки советско-израильских отношений 1948-1991 гг. - Татьяна Всеволодовна Носенко

и надежды на ее укрепление благодаря оказанной Египту поддержке были явно преувеличены. Через пару лет для сменившего Г. Насера А. Садата советское военное присутствие, вызывавшее недовольство среди некоторой части военных и населения, препятствовавшее взятому им курсу на сближение с США, оказалось опасным бременем, от которого он поспешил избавиться. О ненадежности арабских «союзников» свидетельствуют и участники военных действий: «Мы знали, что все, известное арабам, порой сразу же становится известным и израильтянам… Как ни прискорбно говорить, но многие наши потери были на совести тех, кого мы прибыли защищать»[186]. Печально, что дело, ради которого советские люди готовы были жертвовать собой, оказалось, в конечном счете, проигранным, в том числе и из-за просчетов творцов советской внешней политики.

В то же время, противостояние в ходе «войны на истощение» как ничто другое влекло за собою усиление враждебного настроя в отношении Израиля не только на уровне государственной пропаганды, но среди тех, кто ежедневно в египетских песках под палящим солнцем ожидал налетов израильской авиации, вступал в воздушные бои с израильскими летчиками. Для советских военных Израиль стал изощренным, коварным и часто непредсказуемым противником. Подобные же чувства враждебности формировались и у противоположной стороны, и это на долгие годы отравило советско-израильские отношения.

С приходом к власти А. Садата после неожиданной смерти Г. Насера в конце сентября 1970 г. ситуация в Египте стала постепенно меняться не в пользу Советского Союза. Об этих грядущих изменениях специалисты по Ближнему Востоку предупреждали советское руководство осенью 1970 г. Так, например, известный арабист А.З. Егорин, работавший тогда в Каире, рассказывает в своих воспоминаниях о том, что непосредственно после смерти Насера он вместе с сотрудником советского посольства подготовил записку в Политбюро ЦК КПСС, в которой указывалось, что основной тенденцией постнасеровского Египта станет, видимо, укрепление сотрудничества с Западом вместо конфронтации с ним. В связи с этим они считали, что советское военной присутствие себя изжило и что «могут найтись силы, которые используют наше присутствие против нас»[187].

О том, что в Египте наблюдается сдвиг вправо, усиливаются гонения против ближайшего окружения Насера и проводится курс на ликвидацию насеровского наследия в целом, писал в своих закрытых материалах летом 1971 г. и Е.М. Примаков[188]. Он критически оценивал заключенный в мае 1971 г., беспрецедентный для советских отношений с развивающимися странами Договор о дружбе и сотрудничестве между СССР и ОАР[189], считая, что «он не может быть панацеей от невыгодных, противоречащих интересам СССР сдвигов во внутреннем положении Египта и перемен в его внешнеполитической ориентации»[190]. Однако такие оценки вызывали лишь раздражение в высших кругах советской и партийной элиты.

Принятое через год в июне 1972 г. решение А. Садата отказаться от услуг советских военных в Египте было в некотором роде неожиданностью даже для советского посла В. Виноградова. Как он писал позже в своих мемуарах, это решение ослабляло Египет и в политическом, и в военном плане. Объяснить его можно было лишь тем, что у Садата были особые планы в отношении США, и прекращение советского военного присутствия являлось сигналом американцам, платой за усиление их роли в поисках урегулирования ближневосточного конфликта[191].

Еще на протяжении ряда лет сохранялась зависимость Египта от СССР в военной области и своими успехами в октябрьской войне 1973 г. египетская армия была во многом обязана советскому оружию и военной подготовке, обеспеченной советскими инструкторами. Однако свертывание военного присутствия стало, по-видимому, важной вехой, обозначившей начало заката советского влияния в ведущей арабской стране. Если с 1950-х годов Советский Союз неуклонно наращивал свои позиции на Ближнем Востоке и во многих случаях обыгрывал Соединенные Штаты в борьбе за арабский мир, то антисоветский разворот Садата открывал двери для более активного проникновения США в ближневосточные дела. При этом, как указывал Е.М. Примаков в своей записке от 28 июля 1971 г., в арабских странах наблюдалась «тенденция, причем расширяющаяся, рассматривать США в виде решающего фактора, который может сыграть свою роль в деле урегулирования ближневосточного конфликта»[192].

Это не замедлило проявиться в подходе США к проблемам ближневосточного урегулирования. Непосредственно после июньской войны 1967 г. принципиальные позиции по ближневосточному урегулированию разрабатывались коллективными усилиями в рамках СБ ООН, что привело в конечном итоге к принятию резолюции № 242 в ноябре 1967 г. В ней не содержалось определенного плана достижения мира между арабами и Израилем, но закреплялись принципы, на которых должно строиться урегулирование: освобождение Израилем территорий, оккупированных в ходе военного конфликта, и недопустимость приобретения территорий военным путем; прекращение состояния войны и признание права всех государств региона на суверенитет, территориальную целостность и политическую независимость; признавалась необходимость гарантий свободы навигации по международным водным путям и необходимость решения проблемы палестинских беженцев[193]. С приходом в Белый Дом Р. Никсона в конце 1968 г. стала развиваться тенденция выдвижения американцами единоличных, самостоятельных инициатив по урегулированию конфликта, не согласованных с другими членами международного сообщества. Это проявилось уже в трех планах американского госсекретаря У. Роджерса, последовательно выдвигавшихся в декабре 1969 г., в июне 1970 г. и в октябре 1971 г. Причем в американских инициативах прослеживался постепенный отход от принципа всеобъемлющего урегулирования, предполагавшего единовременное установление мира между Израилем и всеми его арабскими соседями при условии вывода израильских войск с захваченных в 1967 г. арабских территорий. После того, как контроль над ближневосточной дипломатией в конце 1971 г. перешел в руки Г. Киссинджера, являвшегося тогда помощником президента по национальной безопасности, Соединенные Штаты по согласованию с Израилем окончательно избрали тактику поисков сепаратных соглашений, в первую очередь с Египтом.

Для СССР это было неприемлемым подходом, значительно сокращавшим возможности его участия в этом процессе. Советское руководство всегда рассматривало ближневосточное урегулирование как одну из важнейших сфер сотрудничества с США. По утверждению посла А. Добрынина, в 1970 г. «вопросы ближневосточного урегулирования довольно активно стояли в повестке дня советско-американских отношений»[194]. По его словам, в ходе встреч с заместителем госсекретаря Дж. Сиско в марте–апреле 1970 г. удалось согласовать около десяти разных статей. Этой негласной, но результативной работе американской и советской дипломатии, однако был положен конец из-за сопротивления правительства Израиля, которое считало, что Египет использует советско-американский диалог для прикрытия своих военных планов[195]. Тем не менее, в годы разрядки вопрос о Ближнем Востоке неизменно стоял в повестке дня встреч на высшем уровне советских и американских руководителей, являлся одним из главных направлений деятельности советского посольства в Вашингтоне. Однако американская сторона выбрала тактику втягивания Советского Союза в долгие, неопределенные переговоры, в то время как реальная политика была направлена на закрепление за Соединенными Штатами единоличной посреднической роли