Как спрятать империю. Колонии, аннексии и военные базы США - Дэниел Иммервар
Власти пытались использовать ту же тактику на заморских территориях. «Они уже в школе выбивали из нас родной язык», – вспоминал один престарелый коренной житель Аляски. «Когда я говорю по-тлингитски, у меня до сих пор вкус мыла во рту», – подтверждал другой (на его языке сегодня говорит меньше 1000 человек). На Гуаме военно-морская администрация запрещала разговаривать по-чаморрски на территории школ, в судах, в государственных учреждениях. Детей, пойманных на этом в школе, били или штрафовали. Один ретивый морской офицер собрал в кучу все словари чаморрского языка, которые смог отыскать, и сжег их.
Но империя была необъятной, и в ней попросту не хватало колониальных чиновников, чтобы уследить за всеми. Поэтому власти решили действовать по-другому. Они принимали законы, написанные на английском, и требовали, чтобы государственные чиновники пользовались на службе лишь английским. На Американских Виргинских островах без владения английским не допускали до голосования. Но главное, колониальные власти всерьез обратились к образованию. Внедрение английского стало «принципиальной задачей» школьной системы, объяснял комиссар просвещения Филиппин. По всей империи от учащихся ожидали, что они будут отвечать на уроках и писать сочинения только по-английски, по крайней мере в средних и старших классах.
Этому противились завзятые антиколониалисты вроде Эмилио Агинальдо, который умер в 1964 г., так и не научившись говорить по-английски. Гарвардец Педро Альбису Кампос хорошо говорил на этом языке, но постепенно стал рассматривать английский как орудие империализма. «Меня поражает, что пуэрториканцы терпят это издевательство над умами своих детей, – заявлял он своим сторонникам. – Соединенные Штаты хотят не только разрушить нашу культуру и разобщить наш народ, они вознамерились уничтожить наш язык» – и «навязать нам свою культуру и язык, изгнать наши книги и заменить их своими».
Как выяснилось, местные преподаватели не испытывали особой приверженности имперскому наречию. В одном из докладов о состоянии филиппинских школ отмечалось, что школьникам преподают английский «учителя, которые сами не говорят по-английски». Бывший губернатор жаловался, что учителя говорят по-английски с таким ужасным акцентом, что их невозможно понять. Губернатор Пуэрто-Рико обвинял местных учителей в том, что они преподают английский «спустя рукава». Учителя упорно противились англизации даже под угрозой попадания в черный список и увольнения.
В целом доля владеющих английским повышалась, но медленно. К 1940 г. лишь около четверти пуэрториканцев и филиппинцев говорили на этом языке. На гавайских улицах по-прежнему господствовал местный пиджин – гибридное наречие, результат смешения нескольких языков.
•••
Да и в остальном мире дела обстояли не лучше. В странах Запада английский традиционно уступал своим соперникам в самых разных сферах. Французский считался языком дипломатии. В качестве языка науки он часто использовался наряду с немецким и (в области химии) русским. Еще в 1932 г. французский был одним из официальных языков 98,5% международных научных конференций, тогда как английский – лишь 83,5%.
Если англофонам хотелось пообщаться с иностранцами, им приходилось осваивать чужие наречия. Именно это делал Бен Франклин в XVIII в. и его наследники в XX в. Тедди Рузвельт, зацикленный на идее «англоговорящих народов», тем не менее владел французским и немецким и неплохо понимал итальянскую речь. Вудро Вильсон, еще один президент-ученый того времени, читал научные труды на немецком и даже собирался пожить в Европе, чтобы получше освоить язык. Лингвистические познания Герберта Гувера были еще шире. В детстве он пытался изучить язык осейджей, его первой публикацией стал перевод латинского трактата XVI в. о горном деле, а кроме того, они с женой прибегали к мандаринскому диалекту (они неплохо освоили его во время пребывания в Китае), когда хотели скрыть содержание своего разговора от посторонних.
Эпоха американских президентов-полиглотов стала реакцией на мир, полный чужих языков, мир, где английский имел лишь ограниченное хождение.
Ограниченность его распространения высветилась во время Второй мировой войны. «Именно тогда, – писал один видный филолог, – многие из нас осознали, что иностранные языки являются объективной реальностью, что на Земле существуют большие области, где, как это ни странно, не говорят по-английски и не понимают этот язык». Соединенные Штаты выстроили себе «аккуратненький мирок, где по-английски говорят все», отмечал ученый. Но «внезапно эти докучливые иностранцы встретили нас на собственных землях с явным нежеланием понимать наш язык, как бы медленно и громко мы ни произносили слова. Это было почти возмутительно».
Армия запустила специальную программу подготовки – краткий курс, позволявший солдатам немного освоить те языки, которые им понадобятся для сражений в глобальной войне. В конечном счете программа охватила около 40 языков (именно в ней впервые стал применяться «аудиоречевой» метод, который широко используется сегодня). Но затея научить многомиллионную армию более или менее сносно изъясняться на десятках языков, с которыми бойцы могли бы столкнуться, перемещаясь с континента на континент, оказалась совершенно нереализуемой.
Честно говоря, было бы лучше, если бы иностранцы выучили английский.
•••
Размышляя о том, как мог бы выглядеть послевоенный мир, лидеры союзников думали и о языке. «Империи будущего – это империи разума», – заявил Уинстон Черчилль, выступая в Гарварде в 1943 г. Он полагал, что залог этой ментальной колонизации – именно лингвистический фактор. Черчилль предлагал гарвардским студентам представить, как англоговорящим было бы «удобно», если бы их язык использовался по всему миру. Исчезли бы рамки империй старого, территориального типа. Носители английского смогли бы «свободно перемещаться по всему миру».
Картина выглядела воодушевляюще, однако она, как признавал и сам Черчилль, была далека от реальности. В 1943 г. английский не имел статуса языка всемирного общения и вряд ли в обозримом будущем мог его получить. В нем было ужасно много слов – около полумиллиона в самых больших словарях. Правила написания этих слов были умопомрачительными. Даже Альберт Эйнштейн в отчаянии опускал руки перед английской «коварнейшей орфографией».
Черчилль серьезно воспринимал эти поводы для беспокойства. В своей гарвардской речи он выступил в поддержку «бейсика» – сильно сокращенной и упрощенной версии английского, содержащей всего 850 слов, причем лишь 18 из них были глаголами (come, get, give, go, keep, let, make, put, seem, take, be, do, have, see, say, send, may и will)[66]. «Бейсик инглиш» предназначался для иностранцев. Его грамматическую систему вместе со словарем и фразами-примерами можно было напечатать не слишком мелким шрифтом на одной стороне листа бумаги.
Может показаться странным, что Черчилль, несомненный виртуоз в английском языке, с такой охотой предлагал заменить
