Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

– Прости, Ась. Несу какую-то чушь, ей-богу. Совсем не умею пить.

– Нет уж, говори, если начал! Кто это совестью мучился? Отец? Кто страдал? Кто в угол себя загонял?

– Ась, ну что ты слушаешь меня, пьяного дурака!

– Ты вовсе не пьян, Митя. Ты просто сам с собой разговаривал сейчас. И я поняла, что ты что-то знаешь такое, чего мне знать не положено, да? Давай говори. Все равно я от тебя не отстану. Ты что-то про отца знаешь, да? У него была другая женщина? Говори же, ну!

– Ась, я не могу. Ты тоже меня пойми. Это же не моя история, не моя тайна. Как я могу тебе это рассказать? Получается, что я предаю Ивана Васильевича? Нет, я не могу.

– Папа умер, Митя. Его больше нет. А я есть. И у меня есть проблемы. Вернее, это у нас с тобой есть проблемы. Ведь этот мальчишка, который ко мне приходил, он действительно может быть нашей проблемой, неужели ты этого не понимаешь? А ну если он и впрямь докажет свои права? Господи, да мы даже не знаем, что нам с ним делить. Может, особо и нечего. Может, после этой дележки у нас вообще ничего не останется? Вот о чем надо думать, а ты сидишь мямлишь! Давай рассказывай мне все, что знаешь!

Митя глядел на нее с растерянной досадой, потом проговорил тихо и неуверенно:

– Ну, в общем, да. Все так и есть.

– Что так и есть? Что отец тебе про себя рассказывал?

– Да не рассказывал он. То есть не хотел рассказывать, наверное, оно само так вышло.

Митя снова замолчал, будто сомневался, говорить дальше или нет. Потом спросил осторожно:

– Может, не надо, а? Ну зачем тебе это знать, Асенька? Ты ж любила своего отца, я знаю, как ты его любила. Зачем тебе портить светлую память о нем?

– Моя память в любом случае светлой останется, Мить. Я ж тебе объясняю, мне для дела все нужно знать. А ты будто не слышишь меня, не понимаешь! И перестань уже мямлить, все равно теперь уже придется мне рассказать! Давай, решайся!

Митя кивнул, вздохнул обреченно. И начал тихо рассказывать:

– На рыбалке мы были. Помню, холодрыга была ужасная, мы костер разожгли, выпили хорошо, чтобы согреться. Потом уху сварили, еще выпили. И размякли душами, знаешь, как это бывает. Вот он и разоткровенничался. С таким отчаянием, с такой болью говорил, с таким чувством вины и перед мамой твоей, и перед той женщиной. И первую свою жену вспомнил, якобы ее он тоже обидел.

Ася вдохнула отрывисто, со всхлипом, будто хотела остановить его. Сидела не мигая, смотрела отчаянно. Митя даже испугался слегка, потянул к ней руку:

– Ну Ась, ну чего ты? Будто в обморок сейчас упадешь. Не пугай меня…

Она отвела его руку, спросила чуть хрипло:

– Значит, это все-таки правда? У него действительно была другая женщина?

– Да, была. Я не хотел тебе говорить и не сказал бы, но ты ж сама. Зачем я тебе поддался? Вечно ты из меня веревки вьешь!

Ася не слушала его, смотрела прямо перед собой. Потом спросила резко:

– И давно?

– Что давно?

– Давно она у него появилась?

– Я таких подробностей не знаю, Ась. Но, наверное, давно, если у нее уже сын взрослый. Вернее, у него. У них. Я так думаю, эта Маруся родила от него, когда ты еще малявкой была.

– Маруся? Какая Маруся?

– Ну эта женщина. Он так ее называл – Маруся. Иван Васильевич то ли помог ей в чем-то, то ли вообще спас, я уже не помню подробностей. Говорю же, холодно тогда было, мы выпили много, а я же пить вообще не умею. Я только сидел как болван, головой кивал. Думал об одном: как бы башкой прямо в костер не упасть. Исполнял роль благодарного слушателя. А Ивану Васильевичу очень надо было выговориться. Ты бы видела его в этот момент! У меня прям сердце сжалось! Так у него, видать, наболело.

– Да что наболело-то?

– Да я тебе говорю! Чувство вины его мучило и перед мамой твоей, и перед этой Марусей, что сын без отца растет.

– Нет. Нет! Этого не может быть, Митя. Этого просто не может быть, вот и все. Ты что-то напутал, сам же говоришь, пьяный был! Я не верю тебе, не верю! Этого просто не может быть!

Голос у нее был сухой, решительный, злой. Митя даже поежился, будто она плеснула в него этими холодными нотками, спросил осторожно:

– Чего не может быть, Ась?

– Никакого чувства вины не может быть! Ты, наверное, просто не понял ничего. Какое чувство вины, откуда? Он же маму очень любил, я же знаю! Я сама видела! Нет, он не мог. Он же ее на руках носил, он ее даже Машей ни разу не назвал, только Машенькой! Любимой Машенькой! Какая еще к черту Маруся. Нет, этого просто не может быть, нет. Он просто не смог бы так маму обманывать.

– Так он и не обманывал.

– Как это не обманывал? – снова сухо и зло спросила Ася. – Если имел на стороне любовницу, значит, обманывал! Именно так – бессовестно обманывал, подло! И даже имя у нее такое же. Мама – Машенька, эта женщина – Маруся, а первую жену Машей звали, надо же! Интересно, его зациклило на этом имени, что ли? Просто бред какой-то.

– Не надо так про отца, Ась. В таком тоне не надо.

– А как надо? Скажи, как надо? Может, мне порадоваться за него надо, а? Что он крутой такой был? Что везде успевал, всех содержал, всех любил? Так не могу я радоваться, Мить, уж извини! Плевать мне на эту Марусю!

– Да при чем здесь Маруся, я же об отце твоем говорю. О том, что ты не можешь его осуждать, не можешь в таком тоне о нем говорить! В конце концов, он этого не заслуживает! Иван Васильевич – он же такой был… Такой… А ты, выходит, ничего о нем не знаешь, совсем его не понимала и не понимаешь!

– А что я должна понимать, что?

– Да ничего. Ты же ему дочь, зачем я буду тебе объяснять что-то!

– Ну уж будь добр, объясни!

– Да что я тебе объясню? Ты ж рассуждаешь только со своей колокольни, эгоистически. Мол, это мой отец, значит, должен был любить только меня и мою мать. А что он человек был такой… Человечище! Он сильный был, понимаешь? Не в том смысле,