Мы, твои жены и дети - Вера Александровна Колочкова

– Не ври. Я знаю, когда ты правду говоришь, а когда нет. Я очень хорошо тебя знаю, Мить. И вообще не надо так со мной, пожалуйста. Не надо меня жалеть. Ведь все же наоборот! Будет лучше, если я узнаю все как есть. Предупрежден – значит вооружен!

– Да перестань! Чего ты все время воюешь, Аська? Перестань. Нет никакой проблемы, не будет никакой войны! Ты просто устала, переволновалась. Вон руки дрожат. Хочешь, я сам ужин приготовлю? Допрыгаю до кухни как-нибудь.

– Да сиди уж, прыгун! Ладно, я пока от тебя отстану, но потом мы к этому разговору вернемся, понял? Я уже чую, что здесь что-то не так. Что ты знаешь что-то, но говорить мне не хочешь.

Не стала дожидаться ответа, быстро поднялась с дивана, ушла на кухню. Открыла дверцу холодильника, принялась задумчиво разглядывать его нутро. Так, овощи есть, хорошо. А может, в морозилке мясные полуфабрикаты отыщутся? Хорошо было бы в супермаркет по дороге заскочить, но не до того ж было. О, а вот и мясо нашлось – готовая нарезка для отбивных, только разморозить и на сковородку бросить! Отлично.

– Мить, ты салат и отбивные будешь? – крикнула в проем кухни и тут же услышала стук трости – стало быть, Митя уже потихоньку перебирается с дивана на кухню. Увидела его в проеме, проговорила жалостливо:

– Ну зачем ты, я бы тебе все принесла. Тебе же больно, наверное.

– Ничего, потерплю. И как меня так угораздило ногу сломать. Давай я тебе помогу? Что нужно делать? Я овощи порезать могу.

– Давай, – с готовностью сунула она ему салатную доску и уже вымытые огурцы с помидорами. – А я пока мясо пожарю.

Митя принялся аккуратно нарезать огурцы правильными колечками, и казалось, весь сосредоточился на этом нехитром занятии. Потом поднял голову, спросил вдруг:

– Слушай, я тут чего подумал: может, нам хорошего аудитора нанять, а? Пусть он всю документацию посмотрит, всю картину нам обрисует. Что есть, чего нет, по каким договорам мы в дебете, по каким в кредите.

– Нет, Мить, нам надо самим, понимаешь? Нечего на кого-то надеяться. Когда сам себе картину обрисуешь, она понятней становится.

– Но ведь трудно тебе одной, Ась. И я из строя выбыл.

– Если хочешь, я завтра могу и тебе работы подкинуть. Пришлю тебе файлы с документами, посмотришь. Все равно ведь надо вникать, никуда не денешься.

– Давай. Только, боюсь, плохой я тебе помощник. Вот мы идиоты были, да? Надо было учиться, вникать, пока Иван Васильевич в силе был, а мы дурака валяли.

– Да кто ж знал, Мить, что все оно так будет. Все же думалось: потом, мол, успеем еще. А жизнь по-другому распорядилась. Вернее, не жизнь, а смерть. Папа вполне был здоровый сильный мужик, и вдруг этот тромб. Как, почему? Все так неожиданно и необратимо.

– Да, Иван Васильевич сильный был мужик. Очень сильный. Ты же знаешь, я всегда его побаивался. Все время казалось, что он меня слегка презирает. Да и кто я для него был? Почему он должен был ко мне хорошо относиться? Только потому, что ты меня себе в мужья выбрала?

– По-моему, это ты мне предложение делал, а не я тебе.

– Да, я тебе предложение сделал, правильно! Потому что влюбился по уши! Но это же не значит, что автоматически достойным зятем для твоего отца стал! Все равно он меня слегка презирал.

– Да ладно, перестань! У вас прекрасные отношения сложились! И не презрение это было вовсе.

– А что? Снисходительность?

– Мить, ну что ты, в самом деле. Папы уже нет, чего теперь нам рассуждать? Или ты на него обиду держишь?

– Нет никакой обиды. Наоборот. Знаешь, как он мне однажды сказал? Мол, у каждого человека свой талант жить. Кто-то живет яростно, жадно, всего хочет достичь своими силами, а кто-то живет тихо и спокойно, за достижениями не гонится, осознает себя на вторых ролях и даже рад этому. Каждому свое, мол. Вот он это сказал, и я тогда понял, что он как бы принял меня. Успокоился, смирился. Понятно же, что поначалу он для тебя другого мужа хотел.

– Надо же! Я даже не знала, что папа с тобой такие темы обсуждал.

– Да мы много о чем с ним говорили, Ась. Философствовали. Особенно на рыбалке, да под водочку, да у костра, когда уха в котелке варится. Или в баньке, когда из души весь напряг уходит и в пару растворяется. Да под холодное пиво. Эх… У нас выпить ничего нет, Ась? Помянуть хорошего человека.

– Да как нет? Есть конечно. Полный бар. Сам не знаешь, что ли?

– Нет. Я ж не любитель. Это сейчас меня понесло что-то.

– И чего будем пить? Виски?

– Давай лучше водки.

– Ну давай.

Она принесла початую бутылку, достала стаканы. Выложила на тарелки готовые отбивные, села напротив Мити. Подумала про себя отрешенно: надо же, сроду они так не сидели, чтоб между ними бутылка стояла. Оба относились к алкоголю равнодушно, предпочитали другие радости.

Но сейчас так надо, наверное. Выпить надо. Слишком тяжелыми были последние дни. Правда, она до сих пор им не верила, этим дням. Не принимала в себя горе, отстранялась от него за делами и навалившимися заботами. Какое-то глупое ребячье бегство, честное слово. И даже немного сердилась на отца: как он мог так поступить, как мог оставить ее одну? Не имел он права. Ведь знал, что Митя ей плохой помощник!

Нет, он добрый, интеллигентный, понимающий. Но не деловой. Не дерзкий. Не честолюбивый. Да что там говорить, не орел. Вон, выпил немного водки и захмелел сразу. Смотрит поверх ее головы, улыбается грустно, вспоминает:

– Знаешь, с твоим отцом очень интересно было беседовать. И я всегда удивлялся, как он к себе относился, с такой, знаешь, убийственной самоиронией. А иногда казалось, что за этой самоиронией такая горечь прячется, недовольство собой, даже самобичевание в некотором роде.

– Да ну! С чего бы папе себя бичевать? Он был всегда прямым и честным, ни одного подлого поступка в своей жизни не совершил. Нет, я не знаю такого человека, который был бы на не него обижен, правда!

– Может, и нет такого человека. Но иногда, знаешь, иногда можно так себя в угол загнать, так страдать, совестью мучиться. Даже когда тебя никто не обвиняет, а совсем наоборот. Я знаю, мы с ним говорили об этом, да. Я знаю.

Митя вдруг замолчал, глянул на нее испуганно и тут же отвел глаза. Махнул рукой,