Алёна Лепская - Рок, туше́ и белая ворона.

Я загрузилась, покусывая губу, я смотрела вдаль, на сказочный замок, созданный моим отцом. Он возвёл этот Вавилон для неё.

― Ему тяжело там, ― ответила я, смотря вдаль, ― Даже живя с моей матерью, мы все жили здесь. Там жили бабушка с дедушкой. Там прошло его детство. Там он впервые познал любовь и смерть.

Я посмотрела на Рафа. Он замер разрозненным взором на белокаменном здании за осенней рощей. Медленно, он перевёл взгляд на меня.

― Со своей первой женой, он познакомился на первом курсе архитектурного. ― сказала я, вздохнув, ― Он за семь месяцев реконструировал этот Вавилон для неё. Им было по двадцать одному году, когда она умерла. Умерла на восьмом месяце беременности. Он пытался справиться, пытался облегчить память о её смерти, но не смог находиться там. Потребовалось почти двадцать лет, чтобы отвести наконец душу.

Раф долго молчал, смотря вниз, просто в никуда. Затем тряхнул головой и поймал мой взгляд.

― Как так получилось, что они никогда не виделись с Алей, она же с самого твоего детства здесь работает?

― Шутишь? ― усмехнулась я мрачновато, ― Отец, и шагу за порог этого дома не сделал, после развода с Инной. Единственный раз, он приезжал сюда летом, когда бабушка умерла. Мне было шесть. Они с Коляном построили мне вигвам на дереве.

― А, как же ты? ― спросил он озадаченно. Я пожала плечами.

― А, что я? Он забирал меня, когда у него было свободное от работы время. А потом меня и вовсе поделили пополам, вплоть до девяти лет. Там уже отец меня забрал.

Рафаэль пытался понять, но он явно в этом не преуспел. Он вскинул брови, толи удивляясь, толи возмущаясь.

― И мать не была против?

Скрещивая руки на груди, наградила парня скептическим взором.

― У неё девятилетний ребёнок вскрылся, ― процедила я бесстрастно, ― Она… она испугалась.

У Рафа, дёрнулись желваки, его руки с силой сжали металлический поручень.

― Костя, что, в суд на неё не мог подать? ― решил он уточнить, его голос звучал с нотками гнева.

― А толку-то? ― простонала я, в небо, ― Это же битва титанов в юридическом смысле, понимаешь? При своих возможностях и средствах, они могут судится сколь угодно долго. Вечно!

Я сильно нахмурилась и посмотрев на парня, кривовато ухмыльнулась.

― Она до сих боится меня как огня, ― звучало ядовитее цианида.

Я вернулась в студию, обратно за мольберт. Раф, как-то странно смотрел на меня, что-то явно сложное крутя в своих мыслях.

― Раф, а какой у меня любимый цвет? ― спросила я как-бы между прочим.

― Чёрный.

Я сильнее стиснула пальцами кисть. Вэйст. Я в ужасе просто. От самой себя.

― Откуда выводы? ― спросила я.

― Ты серьёзно? ― удивился парень.

― Я тебе не говорила. ― покачала я головой, пытаясь унять возникшую дрожь в руках, и не испортить холст. Я оценивающе посмотрела на Рафа

― Не так, ― мотнула я головой, и встав из-за мольберта подошла к нему. Обхватив его за подбородок, придала голове тот наклон, который мне был нужен.

― У тебя чёрная гитара, сегодня у тебя хорошее настроение и ты в чёрном платье сегодня, все твои татуировки ― чёрные…

― Ага, и душа такая же. ― перебила я. Чуть отойдя поняла, что меня отвлекает.

― Нет, фронтмэн родом из неолита, так не пойдёт.

Я потянула его за руку, на ходу оставляя кисть на выступе в мольберте, и набрасывая чёрный ситец на него. Раф ещё не видел этого, и пока я не закончу, не увидит.

― И куда ты меня тащишь? ― поинтересовался парень.

Отведя его в свою комнату, щелкнула выключателем включая свет в ванне, и жестом указала топать прямиком туда. Открыв ящик стола, достала свою опасную серебряную бритву. У Рафа глаза расширились, когда я раскрыла лезвие, зайдя в ванную. Он сидел на краю ванны, метая взгляд от моего лица к блестящему лезвию.

― Это обязательно? ― он отставил палец на бритву, ― Ты хоть пользоваться ей умеешь?

Ухмыльнувшись, ловким круговым движением прокрутила раскрытую опасную бритву в пальцах, медленно приближаясь.

― Вопросы?

Его поражённый взгляд изменился, мрачнея, и потерев подбородок, Раф устремил внимание на мою руку, на уже зажившую ладонь.

Высыпав всякую декоративную ерунду из маленькой фарфоровой чашки, я порылась на полочке в ванной. Решив, что и косметическая кисть сойдет, взбила мыльную пену. Подойдя, подцепила чистое вафельное полотенце, набросив его на руку. Встав между его ног, приподняла подбородок. Его глаза мерцая, излучали кристальное сияние в свете ламп, завораживая меня. Мне стоит переключиться внимание, дрожь в руках, нечем мне не поможет.

― Расскажи мне что-нибудь? ― попросила я, нанося пену на его лицо, ― Просто… Я ведь ничего не знаю о тебе.

Он свободно пожал плечами.

― Ты не спрашивала, я не говорил. Задай вопрос из своего сердца, и услышишь ответ из сердца.

Я усмехнулась, узнав поговорку. Я отставила чашу с кистью на раковину. Раф следил за моими размеренными движениями.

― Что ты хочешь знать?

Я взяла бритву с края раковины, машинально проводя лезвие с обоих сторон о полотенце на руке.

― Кто твои родители? ― спросила я, приподнимая выше его голову двумя пальцами. Он облизнул губы, немного улыбаясь.

― Ничего такого, о чём бы ты уже не знала. Папа бизнесмен, мама фантастка. ― видя моё недоумение, Раф добавил: ― Ну писательница, пишет в жанре фантастики, киберпанк…

― Я знаю кто такие фантасты. А вот, кто твои родители ― нет. ― покачала я головой. Раф лениво усмехнулся.

― Ну, да. Я не очень-то распространяюсь об этом. Подробнее, можешь расспросить их лично, если хочешь? ― предложил он изогнув бровь. Моя рука с бритвой замерла на его шее под подбородком.

― Очень остроумно.

Я повела острое лезвие бритвы вверх, в одно касание легко снимая пену, вместе с растительностью на лице. Мои руки немного подрагивали, но я действовала с отточенной пластикой. Заметив это, Раф вопросительно застыл взглядом в моих глазах.

― Я умею обращаться с бритвой с шести лет. ― ответила я на его немой вопрос. Он пару раз растерянно моргнул.

― Что? ― шепнул он, тихо, ― Кто тебя научил?

Зря я это сказала, очень опрометчивое заявление. Если я скажу, что меня научил Ренат, придется рассказать ему откуда вообще у меня брат, ибо для Рафа, это будет новостью. Он не знает об этом. Ни о чём из этого, и пока я не вспомню, всё как есть, всю правду, без искажений и сомнений, не смогу рассказать ему. Я не знала куда деть глаза, предпочитая его татуировки ― синеве глаз, его боль ― своей.